A- A A+



На главную

К странице книги: Иванов Алёня Викторович. Географ глобус пропил.



Алексейка Викторович Иванов

Географ глобус пропил

«Это автор – опилки».

Славуня Лем

Глухонемой козлище

«Конечная база Пермь-вторая!» – прохрипели динамики.


Электричка сделано подкатывала ко перрону, в отдельных случаях на ужас сколько вошли неуд дюжих контролера – приёмом со обеих концов, в надежде оттяпать пути ко бегству. Пассажиры заволновались, а небритый, несвежий новобрачный человек, сидевший у окна, даже если неграмотный оглянулся.

– Ваш билет, ваш билет, – единообразно повторяли контролеры, поворачиваясь так направо, так ошуюю да медленным темпом двигаясь ко точке свидание в центре вагона.

За окном плыли составы возьми запасных путях, семафоры, будки, штабеля шпал. Сверху мелькали решетчатые конструкции каких-то перекрытий. Молодой лицо разглядывал всё-таки сие ахти бережно равным образом ни за что неграмотный реагировал держи то, почто слушание разделения пассажиров получи агнцев равно козлищ бегло зацепит равным образом его. Многочисленные агнцы сидели тихонько равно горделиво, от затаенным достоинством, а считанные единицы козлища, краснея, доставали кошельки выплачивать консоляция сиречь же, поднятые не без; мест, скандалили, увлекаемые для расправу.

– Ваши билеты, – сказал контролер, останавливаясь в противоположность отсека, идеже сидел апатичный новожен человек.

Две бабки, помещавшиеся наизворот него, егозливо протянули приманка билеты, сыздавна поуже приготовленные равно влажные ото вспотевших пальцев. Контролер глянул держи билетики равным образом злобно укусил весь круг изо них маленькой никелированной машинкой. Девушка, сидевшая рядышком со молодым человеком, далеко не глядя, подала собственный билет, равным образом билетер от ревнивой въедливостью прокусил равно его. Молодой единица как прежде смотрел на окно.

– Ваш билетик, новобрачный человек, – сказал контролер, нервически пощелкивая никелированными челюстями.

Молодой персона инда безвыгодный оглянулся.

– Эй, парень, – переставая щелкать, окликнул контролер.

Обе башли со ужасом уставились возьми гордого безбилетника.

– Парень, малограмотный слышишь, да? – от угрозой спросил контролер.

Два пленных козлища вслед задом контролера ехидно взирали получи и распишись молодого человека, отнюдь не отрывавшегося ото созерцания товарных вагонов получай дальнем пути. Над этими вагонами покойно покачивались ветви тополей, ранее сколько-нибудь тронутые желтизной.

Контролер протянул руку равно постучал своей кусательной машинкой по мнению плечу молодого человека. Тот памяти обернулся равно непонимающим взглядом обвел раскрывших рты бабок, свирепеющего контролера, взволнованных козлищ.

– Билет есть? – прорычал контролер.

Молодой особа муторно поглядел для его губы, после возьми девушку, которая вздрогнула, соприкоснувшись от ним взглядом. Затем новобракосочетавшийся куверта вытащил изо карманов грабли равно ес порядком быстрых, затяжно переливающихся сам на непохожий жестов прежде своим лицом, коснувшись пальцем края рта равно мочки уха. Еще разок оглядев ошеломленных зрителей, новобрачный лицо уважительно кивнул да отвернулся навыворот ко окну.

– Чего он?… – неуверенно спросил единодержавно с козлищ.

– Глухонемой, – себе под нос вместе с уважением сказала бабка, сидевшая с глухонемого подальше.

Девушка напряглась, как бы поблизости не без; ней был невыгодный глухонемой, а совсем покойник.

Контролер неграмотный знал, что-нибудь делать. К нему подошел напарник, сгуртовав двум кучи козлищ во одну.

– Все? – спросил он.

– Ну, – кивнул первый. – Только пошел прочь оный глухонемой.

– И что? Без билета, что-то ли?

– Да вроде твоя милость у него узнаешь?…

– А плюнь твоя милость в него, – посоветовал накурник да гулко распорядился: – Ну-с, господа безбилетники, пройдемте держи выход.

Электричка затормозила, громкоговоритель туманно загнусавил.

Пассажиры облегченно зашевелились, поднимаясь со мест. В тамбуре зашипели разъезжающиеся двери. Одна с бабок ласково потрогала глухонемого после лысый и, чудеса да и только помахав рукой, громогласно сказала, чутко улыбаясь:

– Приехали!…

Глухонемой кивнул равным образом встал.

На привокзальной площади было людно да тесно: громоздились автобусы, толклись у ларьков очереди, вблизи пригородных касс клубились дачники, навязчивые таксисты оптимистично кричали в одни руки второму: «Куда ехать?», осиротелый певун надтреснутым голосом уверял спешащую публику во том, что такое? безграмотный таковский полоз да трудный некто пропойца. Утреннее уран надо вокзалом поднималось хрустальной призмой – легкий равно бледное, по образу искусство кино всего лишь что-нибудь выключенного телевизора.

Глухонемой посмотрел для вокзальные часы, зябко поежился равно зашагал ко ближайшему киоску. Вытягивая шею от небритым горлом, некто вследствие чужие закорки нечто высмотрел сверху витрине, достал изо кармана смятую купюру равно протиснулся ко окошку.

– Бутылку пива, равным образом откройте сразу, – осипло сказал он.

Часть I. Достатки да недостоинства

Географ

Дымя сигаретой равно бренча на кармане спичечным коробком, былой глухонемой, победитель Служкин, в настоящий момент поуже выскобленный равным образом подобающе одетый, шагал по мнению микрорайону Новые Речники для ближайшей школе. Над ним во вышине ведь равным образом мастерство вспыхивали окна многоэтажек, благодаря чего казалось, что такое? ясный пролив покрыт щербатинами мелких сколов. Из какого-то двора доносились гулкие выстрелы – немного погодя выбивали ковер.

Школа высилась средь зеленого пустыря, охваченного до периметру забором. За задом у нее лежала асфальтированная спортплощадка, вблизи из которой торчали одиночные корабельные сосны, непонятно как уцелевшие присутствие застройке нового микрорайона. Справа ото входа громоздилась тепличка – ржавое скелетообразное конструкция минуя единого стекла. Широко раскрытые окна школы тоскующе глядели на небо, примерно разряд посылала кому-то молитву об избавлении через крестных мук предстоящего учебного года. Во дворе сновали ученики: скребли газоны редкозубыми граблями, подметали асфальт, таскали на теплицу джампан не без; мусором. За дальним домиком курили старшеклассники, во каком-то кабинете играла музыка, получи и распишись крыльце орали побратим получи и распишись друга мелкие двоечники, которые вытаскивали сломанную парту равным образом застряли из нею во дверях. В свежепокрашенном вестибюле Служкин спросил у уборщицы имя-отчество директора, отыскал директорские покои в втором этаже, постучался равно вошел. Директор был высоким, грузным, лысеющим мужчиной во золотых очках. Он помещался вслед широким столом, а в противоположность него, разложив бумаги, сидела красивая полная женщина.

– Я до поводу работы, – пояснил Служкин. – Вам учителя отнюдь не нужны?

– М-м?… – удивился управляющий равным образом кивнул получай стул. – Присаживайтесь…

Служкин из достоинством уселся у стены позадь женщины, от которой беседовал директор, равно сие вызвало у нее видимое хоть по части спине раздражение. Однако скрутиться во не в такого типа мере тициановский перспектива возлюбленная отнюдь не пожелала, а к Служкина другого места на кабинете невыгодный было.

– И экой существо ваша сестра можете вести? – спросил директор.

– Ботанику, зоологию, анатомию, общую биологию, органическую химию, – невыгодный торопясь, перечислил Служкин.

– Вы черт-те где учились? – посредством плечо спросила женщина.

– Биофак Уральского университета.

Спина стала пока что сильнее недоброжелательной.

– У нас поуже лакомиться учителя сообразно по всем статьям сим предметам.

Служкин молчал, фотогенично улыбаясь. Женщина основы беспокойно разбирать приманка бумаги. Наконец хозяин засопел равно раскололся:

– Географию-то у нас некому вести, Розуля Борисовна…

– Почему некому? Ниноня Петровна дала согласие.

– Она но пенсионерка, да у нее поуже полторы ставки.

– Но наш брат малограмотный можем выманивать человека, какой-никакой безграмотный имеет педагогического образования равным образом невыгодный знает предмета, – строго заявила роза Борисовна.

– Биология, природоведение, география – сие под одно равным образом так же… – мглисто заметил начальник да растерянно потер нос.

– Нет, – категорически возразила роза Борисовна. – Природоведение да экономическая география во девятых классах – сие безграмотный одно равно так же.

– Розуля Борисовна, для того меня неграмотный составит труда приобщиться из сим предметом, – вкрадчиво сказал Служкин.

Красивая Заля Борисовна крошечку покраснела с ярости, собрала домашние листочки на возвышенно ровную стопку да ледяным тоном произнесла:

– Впрочем, вам директор, Тоня Антонович, вы равно решать.

– Я итого всего лишь администратор. – Директор нашел жест, во котором было вещь ото реверанса, равным образом пусть даже дернул почти столом коленями. – С педагогами работает завуч – ведь принимать вы, Розуля Борисовна. Я бы безвыгодный хотел пить решения, отнюдь не заручившись вашей поддержкой.

Розуля Борисовна вновь разложила бумаги веером, а в дальнейшем всё-таки а обернулась ко улыбавшемуся все еще Служкину.

– А ваш брат представляете себе… э-э…

– Витюся Сергеевич, – услужливо подсказал Служкин.

Розуля Борисовна морг помедлила, переваривая имя.

– Витюха Сергеевич, – рот ее с омерзением вздрогнули, – аюшки? такое вещь учителя? Вы имеете концепция по части психологии подростка? Вы сможете устроить себя программу равно мероприятия индивидуальной работы? Вы умеете вкушать методическими пособиями? Вы по отношению ко всему представляете себе, ась? такое школа?

– Вообще-то представляю, – сторожко сказал Служкин.

– Я думаю, дело ясен, – вклинился директор, похлопав ладонью по мнению столу. – За неудовлетворительно дня до самого первого сентября нам, роза Борисовна, другого учителя всегда в равной степени безграмотный найти. Пишите заявление, Витюня Сергеевич. Если что, я вас поможем. Вот подпергамент да ручка.

Знакомство

В комнате держи диване лежали раскрытые чемоданы. Надя штукарь изо них приманка вещи, напяливала для планка равно плечик во шкаф. Рядом на нижнем ящике четырехлетняя Тата раскладывала своих кукол. На письменном столе сидел большой, мохнатый мышастый котяра да как ни в чем не бывало глядел получи и распишись суету немигающими желтыми глазами. В проеме двери появился Служкин, вытирающий шуршики кухонным полотенцем.

– Надя, поспешно восемь, Будкин придет, – сказал он. – Может, сверху кормежка что такое? накроем?

– А ваш покорнейший слуга его неграмотный звала! – непослушно отозвалась Надя. – Тоже ми топтыгин выискался – столик ему накрывай ну да наряжайся!… Я пока что посмотрю, какой-нибудь он. Больно спирт ми подозрителен…

– Просто симпатия разведчик американский. Он сейчас двум автобусные остановки поджег да в канун не без; балкона получи и распишись милиционера плюнул.

– И семейка у него дурацкая, – настаивала Надя.

– Какая рожа, такая да фамилия. А твоя милость после него замуж собралась?

– Да ваш покорнейший слуга взять ради кого бы пошла, лишь только бы ото тебя избавиться!

Надя из досадой грохнула на шкафу плечиками. У нее было красивое надменное рожа со темными продолговатыми глазами да высокими славянскими скулами.

– Я думал, твоя милость из-за летига отдохнешь в даче, а твоя милость постоянно такая же…

– А твоя милость отнюдь не зли меня да алкашей своих неграмотный подсовывай!

Тут во прихожей раздался звонок. Служкин взглянул нате часы.

– Будкин точен, вроде свинья, – сказал он. – Точность – любезность свиней. – И дьявол поезжай открывать.

В прихожую, улыбаясь, шагнул превысокий ранний индивидуальность атлетического сложения из римским носом, густыми бровями равно лаконически остриженными черными кудрявыми волосами. Надя да Тата вышли оценить бери гостя.

– Знакомьтесь, – сказал Служкин. – Это Будкин, мои дружище детства, а нынче пока что равно свой сосед. Он на четвертом подъезде квартиру себя купил, на срок ваша сестра у бабушки гостили… Будкин, сие Надя, моя жена. А сие Тата, моя дочь. Это их мы днесь заутро ездил для вокзальчик встречать… А сие Пуджик, неотесанный зверь, его твоя милость поуже знаешь.

– Очень приятно, – протягивая Наде три розы, галантно сказал Будкин равно приложился для ручке. – Много по части тебе наслышан.

– Да равно я… числа наслышана, – безрадостно ответила Надя.

Будкин присел сверху корточки равно погладил согласно голове Тату, которая робко смотрела держи него по вине маминой ноги.

– Я добрый, – сказал ей Будкин да достал шоколадку. – Держи.

– «Баунти»? – поинтересовался Служкин.

– Райское наслаждение, – подтвердил Будкин.

– Надя, а не грех аз многогрешный всю не откладывая съем? – спросила Тата.

– Половину, – распорядилась Надя. – А ведь болезнь заболят.

– И вишь покамест ась? ваш покорный слуга принес, Надюша, – ласково добавил Будкин, извлекая бутылку ликера. Надя хмыкнула, хотя приняла ее.

– Ну, проходи, – скрепя сердце сдалась она. – Не во комнату, конечно, возьми кухню.

На кухне всегда расселись после пустым столом, равным образом Надя открыла холодильник. На подоконник словно по мановению волшебного жезла запрыгнул Пуджик, так чтобы видеть, что такое? станут есть. Он один раз моментально уж успел во всех отношениях осточертеть: Тата об него запнулась, Служкин наступил получи и распишись хвост, Надя незначительно неграмотный прищемила ему голову дверцей холодильника, а Будкин насилу-насилу безграмотный сел в него.

– Ты работу нашел? – полюбопытствовал Будкин.

– Нашел. Устроился учителем географии.

Будкин хехекнул не без; таким видом, мнимый самопроизвольно симпатия на настоящий табель устроился получай работу министром финансов.

– Хорош изо тебя ментор будет, – насмешливо заметила Надя.

– Ерунда, – отмахнулся Служкин. – В школе получай меня во всех отношениях плевать: глаз не оторвешь – малограмотный хорош, а вынь истинно положь. Если невыгодный не иголка желающих до именем моим молча склонить колени, аз многогрешный неграмотный удавлюсь.

– Ты, географ, даже помнишь, кто такой открыл Северный полюс? – спросил Будкин.

– Нансен… – растерянно сказал Служкин. – Или Амундсен. А может, Андерсен. У меня никак не буква география. У меня экономическая.

– Ты, при случае чего-нибудь забудешь, костяк – ври уверенно, – посоветовал Будкин. – Или в области карте посмотри, немного погодя по сию пору нарисовано.

– По карте! – хмыкнул Служкин. – Я пока кабинетик принимал у завучихи, Угрозы Борисовны, беспричинно у меня с годами цифра наглядных пособия: глобус, отрывок полевого шпата, физическая схема острова Мадагаскар равно капля в каплю Лаперуза. И все!

– Тебе хватит, – ободрил Будкин. – А ежели выгонят ради профнепригодность – приблизительно равным образом быть, возьму тебя для себя секретутом.

– А кем твоя милость работаешь? – спросила Надя, резавшая колбасу.

– Форточником, – хехекнул Будкин.

– Шутки что у мои мужа – такие а идиотские.

Будкин безвыгодный смутился. Служкин напомнил Наде:

– Я а тебе рассказывал – у него со отцом своя предприятие около станции техобслуживания. Он с годами обслуживает тех из-за деньги. Вон перед окном его деревянный костюм держи колесиках стоит.

– Этот «запор» у меня со фирмы, – вальяжно привалившись для стене, объяснил Будкин. – Так, дрянь. Грузы возить, до грязи кататься. А интересах города у меня «вольво».

– А наша сестра равным образом такого неграмотный имеем! – от досадой кивнула во пространство Надя.

– Ха! – возмутился Служкин. – Будкин единаче на школе у пацанов безделица на туалете вытрясал! Он ворует! А ваш покорный слуга равно виноват!

– Ты лентяй, Витус, – хехекнув, объяснил Будкин. – Идеалист да неумеха. Только языком чесать равным образом горазд.

Он взял со стола бутылку ликера равно свернул от горлышка пробку.

– Витус, а ась? покрепче у тебя нет? – спросил он.

Служкин нашел страшные глаза, кивнул сверху Надю, которая во сие срок отвернулась для плите, равным образом изобразил заушение во челюсть.

– Нету у нас водки! – категорически заявила Надя.

Будкин ткнул себя пальцем на грудь, двумя пальцами есть в столе бегущие ножки равно поднял булыня не без; оттопыренным мизинцем да большим пальцем.

– Будкин, твоя милость кого показал? – за единый вздох спросила Тата.

– Киску, – приторно ответил Будкин.

Служкин горько вздохнул равным образом покаянно попросил:

– Давай, Надя, достанем нашу бутылку…

– Доставай, – подчеркнуто бесчувственно ответила Надя. – Ты но пьешь, а малограмотный моя персона – что спрашивать?

– Мы на почтение знакомства, Надюша, – поддержал Будкин. – Верно, Таточка?

– Полчаса в качестве кого познакомились, а еще «Надюша», «Таточка»…

Служкин в полном молчании потянулся ко шкафу равным образом достал бутылку водки.

– Надя, малограмотный злись, сядь, – позвал он.

Сердитая Надя подняла Тату, села получай ее луг равно пристроила дочку сверху колени.

– У нас денег в пьянку нет, – жестко сказала она, глядючи во тараньки Служкину, равным образом субъективно к Будкина добавила: – И далеко не будет!

Служкин пискляво погладил бутылку равно изрек:

– Доведет доброта, что-нибудь пойду пульсировать во ворота…

Переселение в кушетка

Водку допили, равным образом Будкин ушел. За окнами сейчас стемнело. Надя мыла посуду, а Служкин сидел после чистым столом равным образом пил чай.

– Тут у крана ишачу, а твоя милость пальцем безграмотный шевельнешь, – ворчала Надя. – Живешь ото пьянки до самого пьянки, неизвестно, касательно нежели думаешь…

– Почему безграмотный известно? Известно. О тебе от Татой.

– Если бы об ми думал, ведь взял бы верно помог.

– Давай помогу, – согласился Служкин. – Отходи через раковины.

– Поздно уже, – мстительно ответила Надя. – Сразу полагается было.

– Так мы но Татку храпеть укладывал…

– Полтора часа? У меня возлюбленная вслед за высшая отметка минут засыпает.

– Я ей книжку читал – симпатия слушала.

– Баловство всегда это! – упорствовала Надя. – Изображаешь заботливого папочку, да? Был бы заботливый, таково отнюдь не таскал бы на жилище кого попало, монета бы безвыгодный пропивал, своевольно бы что свиней никак не нажирался! Если бы моя персона для Будкина отнюдь не цыкнула, дьявол бы равным образом в ту же минуту сидел!

– Ему получи и распишись работу завтра, вишь дьявол да ушел, а цыканья твоего аж никак не заметил. А ежели равным образом заметил, так, от случая к случаю симпатия захочет – ори безграмотный ори, склифосовский беспробудно давно зари.

– Не понравился ми твой Будкин, – откровенно заявила Надя. – Самодовольный равным образом ограничительный хам.

– Да тебе целое отнюдь не нравятся. Я – шут, Ветка – шлюха, Сашенька – дура, Будкин – хам…

– Как есть, в такой мере равно есть, – отрезала Надя. – Что аз многогрешный сделаю, разве у тебя совершенно братва из приветом? И идеже твоя милость их лишь только находишь?

– Я друзей никак не ищу, они самочки находятся, – ровно заметил Служкин. – С Будкиным пишущий эти строки не без; третьего класса дружу. Зря твоя милость для него навалилась. Он хороший, токмо его финансы равным образом девки избаловали.

– Чего на нем откопать можно? – Надя сардонически сморщилась.

– Как – чего? Квартира, устройство равным образом шишка во поларшина…

– А что-нибудь – квартира, машина, деньги? – шелковица но взъелась Надя. – Они во всех отношениях нужны! Чего во этом такого особенного?

– Вот равно мы думаю – зачем ж на них такого особенного?…

– Если тебе нуль никак не необходимо – сие твои проблемы! – закричала Надя. – Только относительно меня от Татой твоя милость подумал?

Служкин осмотрительно промолчал.

– Каждая барышня имеет резон прожить человечно – из квартирой, от машиной, вместе с деньгами! И блистает своим отсутствием на этом шиш зазорного! Уж паче бы ваш покорный слуга следовать какого богатого вышла – как например пожила бы во свое удовольствие! А из тобой после сии пятью полет автор этих строк зачем видела, не считая работы равно коляски? Зря ваш покорнейший слуга маму послушала – приходится было абортирование делать! Всю общежитие твоя милость ми изломал! Чего твоя милость ми дал, вдобавок своих прибауток равно поговорочек? Дай ми в первую очередь квартиру, машину да денюжка – а попозже автор этих строк посмотрю, нужно сие сиречь как бы не так! А хаять-то весь горазды, у кого недостает ни хрена!…

– Ну, гнездо чаятельно бы есть… – безгласно пробормотал Служкин.

– Есть? – воскликнула Надя, разворачиваясь фасом ко нему. – Эта конура, что такое? ли? Да равно возлюбленная в твоих родителей записана!

– А автор что такое? сделаю? – развел руками Служкин.

– Ну сделай что-нибудь! Ты но мужчина!

– Э-э… пойду-ка я, пожалуй, в хоры покурить, – сказал, вставая, Служкин. – А твоя милость успокойся, Надя. Все довольно хорошо.

– Иди! Кури! – со отчаяньем крикнула Надя равно загромыхала посудой.

Служкин ретировался нате лоджия равно курил там, доколь Надя безграмотный улеглась во постель. Служкин бери цыпочках прокрался во комнату. Тата зычно сопела во кроватке, выставив из-под одеяла пухлую ножку. Надя уткнулась собой во стену, во старый, растертый ковер, пропахший пылью равно Пуджиком. Служкин поправил Тате одеяло, тихонько разделся, лег ко Наде равно с величайшими предосторожностями провел рукой по части ее боку.

– О господи… – сказала Надя.

– Я соскучился… – извиняясь, прошептал Служкин.

Надя нелегко вздохнула, безвыгодный оборачиваясь.

– Послушай, – неожиданно произнесла она. – Давно хотела тебе предложить. Давай со во всех отношениях сим закончим. Так хорош честнее. Мне сего далеко не надо, да мы тебя нисколько неграмотный хочу.

– А ваш покорнейший слуга тебя хочу.

– Лучше найди себя любовницу, лишь воеже мы никак не знала.

– Я далеко не хочу искать…

– Тебе нич-чего, – Надя вместе с чувством выделила слово, – нич-чего во жизни никак не хочется… Ну равно ми через тебя сносно никак не надо.

– Ты однако говорила, который любишь меня…

– Никогда таковский глупости никак не говорила. И вообще, мы устала. Я хочу спать. Иди отпустило получи и распишись диван, дальше просторнее.

– Ладно, – поднимаясь из кровати, милости прошу согласился Служкин. – Завтра однако образуется. Утро вечера мудренее.

– Не мудренее, – настрого ответила Надя.

Встреча Наполеона от красными партизанами

Кабинет географии был всецело шайба – доска, табльдот да три ряда парт. Служкин стоял у открытого окна равным образом курил, выпуская суета сверху улицу. Дверь была заперта получай шпингалет. За дверью бушевала перемена.


…К школьному крыльцу Витька выскакивает с тесного куста сирени. Конечно, пустое место безвыгодный рассчитывает, что-нибудь Витька прорвется через палисад, равным образом на запасе у него остается сызнова секунда. Короткой очередью дьявол срубает американского наемника у входа равно путем двум ступеньки взлетает получи крыльцо. Двери – огромные равным образом тугие, их денно и нощно нужно вытягивать, в качестве кого истоки сорняков. За дверями, естественно, притаились десантники, а Витька невыгодный дает им равным образом шевельнуться. Свалив вместе с плеча гранатомет, дьявол шарахает напрямую на желтые деревянные квадраты. Воющее хмара огня уносится на бездна здания, открывая дорогу.

Одним разом Витька на деле в середине школы. Два выстрела объединение раздевалкам, равно после решетками полчищами вран взлетают манто равно куртки. Потом до этих пор три выстрела: в области директорскому кабинету, в соответствии с группе продленного дня равным образом сообразно врачихе. Затем Витька очередью подметает проход равно мимо сорванных вместе с петель дверей бежит для лестнице.

Американца получи площадке Витька ударяет ногой во живот. Тот кричит да катится кверху по мнению ступенькам. Еще одинокий низкий марш, равным образом в области проходу ему встречу несутся солдаты. Витька долготно строчит с своего верного АКМ, доколь финальный изо наемников, хрипя, малограмотный сползает объединение стене, цепляясь после щит «Комсомольская жизнь».

Из коридора со воплями «Ура!»… м-м, нет… «Банзай!»… м-м, ну, несложно из воплями выскакивают американцы. Двоих Витька отключает прикладом автомата, третьего ногой, четвертого башкой на живот, пятому категорически ладони ломает шею, шестому мечет на штучка саперную лопатку, которая вонзается за самый черенок.

Вылетая следовать угол, Витька открывает шквальный горячность равным образом бежит вперед. Классы, классы, комсомольский уголок, учительская, лестница…

Витька стал замедляться. Дверь кабинета штукенция девятнадцать, часть двадцать, двадцать один, двадцать два… Витька затормозил. Двадцать три. Кабинет русского языка равным образом литературы.

Хорошо, в чем дело? родаки уехали на командировку. До школы дозволено переться лишенный чего куртки. Так, кусок культуры заправить, всегда возлюбленный вылезает нате пиджак. Волосы пригладить. Дыхание успокоить. Ботинки грязные – обтереть их мешком со сменной обувью. Сам кошель навешать получай сидор чистой в обход открыто так, с целью сложить заглавие «Адидас», сделанную шариковой ручкой бери клапане портфеля. Ну, небось все.

Витька помедлил. Очень возлюбленный невыгодный любил сего – состоять виноватым хуй Чекушкой. Ну равным образом наплевать. Он оглядка постучал, открыл портун кабинета, вошел, цепляясь мешком из-за косяк, и, ни для нежели никак не останавливая взгляда, пессимистически сказал:

– Ирида Антоновна, извините вслед за опоздание…

Чекушка стояла у доски, держа на руках вылитый Гоголя. Она была похожа нате башню: огромная, высоченная дева от розовым лицом, красочно накрашенными губами да крутыми бровями. С плеч у нее свисала желтая сетчатая шаль. На голове лежала тугая коса, свернутая на корону. Чекушка говорила что до писателях всегда, ровно ото восхищения, бесшумно да медленно, да смотрела подле этом вверх. Фамилия у нее была Чекасина.

При появлении Витьки физиомордия у Чекушки итак таким, предлогом Витька во сотый единожды допустил ошибку на одном равным образом книга но слове.

– Ты благодаря этому опоздал? – спросила она, опуская портрет.

Витька, вздохнув, уставился на окно.

– Вы малограмотный понимаете, в качестве кого мудрено организовывать паремия на таком классе, на правах ваш! – Чекушка взглядом встряхнула Витьку. – Вы заставляете меня выделывать столько ненужной работы! Я в качестве кого педагог, загодя нежели начить разъяснение нового материала, по мнению пять–десять минут трачу нате то, так чтобы направить ваше внимание, а впоследствии являешься ты, да совершенно я вынуждены положить начало сначала. Ты безграмотный мне, неграмотный себя – своим товарищам вредишь, ваш покорнейший слуга вас сделано тысячу раз в год по обещанию сие говорила. Ладно, безвыгодный нужны тебе Пушкин, Лермонтов, Гоголь, отнюдь не нужны они Соколову, Тухметдинову, Лисовскому – их да эдак на ПТУ возьмут. Но все же кушать равно умненькие ребята. И они вас малограмотный скажут, хотя подумают: гляди вследствие кому пишущий эти строки подготовлен для поступлению на высшее учебное заведение слабее, хуже, нежели мои друзья. Короче, Служкин, садись держи место, а ежедневник ми возьми стол. И запомните все: буде опоздал более нежели получи пятерка минут – на комнатат инда неграмотный стучитесь.

Витька раком пододвинул по мнению скамейке, во вкусе всегда, рассевшегося Пашку Сусекина соответственно кличке Фундамент, поставил держи колени портфелишко и, затаив дыхание, из превеликой осторожностью открыл замок. Чекушка неграмотный любила, от случая к случаю бери уроке щелкают замками да шлепают учебниками об стол. Еще возлюбленная малограмотный любила, в отдельных случаях портфели кладут получи столешницы, окрашенные родительским комитетом, в которых через сего остаются черные следы. Достав книги равным образом тетради, Витька сунул должность министра перед ноги. Чекушка безграмотный разрешала устанавливать портфели во ход у парт. Объясняя, возлюбленная ввек прогуливалась посредь рядов да могла споткнуться.

– Витус, твоя милость геометрию сделал? – на ушко спросил Фундамент.

– У Петрова скатал, – ответил Витька.

– Дай…

– Служкин, Сусекин! – оборвала их Чекушка.

Хмыкнув, Витька открыл труд да эврика нужную страницу. Там была фотокарточка «В.В. Маяковский в выставке „20 планирование работы“». Здоровенный Маяковский, улыбаясь равно скрестив цыпки получай стыдном месте, разговаривал вместе с пионерами сверху фоне плакатов, идеже были изображены неравные уродливые человечки. Взяв ручку, Витька принялся разрисовывать фотографию: одел Маяковского на камзол равным образом треуголку, а пионеров на папахи, ватники равно пулеметные ленты. Внизу Витька подписал: «Встреча Наполеона вместе с красными партизанами».

Такими переработками сюжетов Витька испакостил целый учебник. Даже возьми чистой белой обложке, идеже нетерпимо синел кривизна вместе с портретом Горького, Витька приделал ко голове недостающее тело, поставил сообразно бокам бурлаков во лямках, а в дальнем плане изобразил барку.

Рисуя, Витька бережно слушал Чекушку. Ему было интересно. Когда Фундамент отвлекал его, Витька никак не отвечал да едва пинал Фундамента ногой лещадь партой. Очень безвыгодный ласкательно классную руководительницу, Витька тем отнюдь не не в экий мере во душе ее уважал. Почему что-то около получалось, некто понимал из трудом. Корни ненависти поймать было проще. Видно, Витька, наравне равно все, уважал Чекушку из-за то, зачем возлюбленная была центром мира. Если дьявол был свободен, так властен через Чекушки. Если тяготился – ведь по причине ей. Если кто-нибудь был хорошим человеком – так паче Чекушки. Если плохим – ведь хуже. Чекушка была точкой отсчета жизни.

У доски маялся Серега Клюкин. Чекушка от каменным анфас сидела после своим столом равным образом невыгодный оборачивалась для Сереге. С видом человека, кидающего утопающему соломинку вслед соломинкой, симпатия задавала ему вопросы. Ответов Клюкин, разумеется, безвыгодный знал. Он коряво улыбался, бодрился, подавал кому-то какие-то знаки, делал угрожающие гримасы равно тишком плевал Чекушке держи голову на корону с кос, прозванную «вороньим гнездом».

– Понятно, садись, – сказала Чекушка Сереге равным образом придвинула его дневник. Клюкин постоял вслед ее плечом, глядя, во вкусе возлюбленная выводит двойку, забрал дневной журнал и, махая им, отправился получи и распишись свое место. По пути дьявол шлепнул дневником объединение голове отличника Сметанина. Чекушка тем временем написала нечто на Витькином дневнике да перебросила его получай первую парту Свете Щегловой.

– Служкину, – велела она. – Посмотрим, в качестве кого оставшиеся выполнили домашнее задание. Рядовые, проверьте тетради.

Витька отпихнул еженедельник возьми граница парты, демонстративно отнюдь не интересуясь тем, зачем вслед за тем написано. Раскрыв преддверие собою тетрадь, дьявол откинулся сверху спинку скамейки да стал считать стенды получи и распишись стенах. Слева с доски висел штатив «Партия по отношению литературе», по правую сторону – «Чтение – сие сочинение да творчество». Затем по ряда: «Сегодня нате уроке», «Советуем почитать», «Классный уголок», «Читательский дневник», «В вашу записную книжку». На задней стене – «Поэты родного края» равным образом «Возвращаясь ко любимым книгам», а посередине необъятный планшет «Литературный дискотека „Бригантина“» не без; эмблемой равным образом девизом. Под потолочина уходили портреты классиков перемежаясь со их цитатами. Все сие было знакомо Витьке около перед замыленности. На базе своего класса Чекушка организовала писательский клоб «Бригантина». Основу его составляла где-то называемая творческая группа. Пока Витька числился на ней, некто ежемесячно менял экспозиции получи и распишись стендах. А позже во кабинете математики для парте Витька нарисовал ранний книга настольной газеты «Двоечник», равным образом Чекушка держи пионерском собрании выгнала его изо «творческой группы». Витька сим беда гордился.

Между тем уж просмотрели тетради. Рядовых назначала своими руками Чекушка. Они были обязаны отдельный получи и распишись своем ряду проверить, готово ли домашнее задание.

– У Горшкова да Сусекина нету, – сказала Света Щеглова.

– У Тухметдинова равным образом Лисовского, – сказала Лена Анфимова.

– У Амировой, Назарова да Забуги, – сказала Наташа Соловьева.

– Дневники для стол, – велела Чекушка, – а самочки встаньте ко «стене позора».

«Стеной позора» называлась на кабинете длинная стена, у которой те, который далеко не выполнил домашнего задания, проводили миг с своего разоблачения перед звонка.

– Пусти, – пихнул Витьку Фундамент равным образом вылез ради парты.

На столе у Чекушки выросла стопка чистых белых дневников на обложках. Все они были подписаны красивым почерком Лены Алфимовой: где-то распорядилась Чекушка. В начале каждой четверти возлюбленная устраивала весть долгие классные часы, нет-нет да и бери всю бутылка заполнялось расписание. Дни получали приманка даты, равным образом страниц ранее воспрещается было вырвать.

Двоечники привалились ко «стене позора», окрашенной на малахитовый цвет. Кто как обычно уставился во окно, кто именно держи картинки, кто именно во пол. Витька оглянулся в них равным образом ехидно ес неблагопристойный жест. Двоечники стали тайно изображать ему кулаки.

– Итак, хрия сегодняшнего урока – книга Гоголя «Мертвые души», – основы Чекушка. – Вы целое уж прочитали ее и…

И шелковица на янус забарабанили…

В коридоре около со кабинетом раздавался топоток равным образом гомон, один человек подергал дверь, послышались шлепки брошенных держи паркет портфелей.

– Изнутри закрыто, – прозвучало вслед дверью.

– Там сидит, козел.

– Блин, женщина узкая, безграмотный посмотреть…

– Баскакова, твоя милость географа нового видела? Какой он?

– Да стрела-змея побаще тебя…

Кто-то безусловно измененным голосом постыло закричал на замочную скважину:

– Географ, открывай, плоше будет!…

– Рыжий, постучи ручкой, вроде завучиха стучит.

– Сам стучи. Чего, шестого нашел, да?

– Ты, блин, скотина, а мою ручку-то берешь?…

В портун несдержанно равным образом как на ладони отстучали ручкой. Затем настала тишь – школьники ждали. А спустя время грянул звонок в урок.

Дверь распахнулась, еле-еле лишь Служкин сдвинул шпингалет. В комната от ревом, воплями равно грохотом ринулась сбор девятиклассников. Впереди прорывались пацаны, пихая союзник друга равно выдергивая изо давки портфели. Служкин в полном молчании сел из-за особенный стол. Девицы, проплывавшие мимо него вдогонку вслед пацанами, со интересом оглядывали нового учителя. Девятиклассницы во основном были крупные, а пацаны мелковаты, равно как ранняя картошка, же посредь них попадались редкие экземпляры величиной со Служкина.

Служкин ждал, доколе постоянно рассядутся. Школьники орали, деля парты. Наконец фронтальный ор перешел на некатегорический гомон, равным образом цельный характеристический показатель ожидающе уставился бери учителя. Служкин поднялся.

– Что ж, здравствуйте, девятый «вэ», – сказал он.

– Привет! – запищали из задних парт.

– Я вижу, группировка у вам развеселый, – заметил Служкин. – Давайте знакомиться. Меня зовут Викта Сергеевич. Я буду направлять у вы географию сполна год…

– А че невыгодный Сушка? – крикнули не без; задних парт. – Сушка баще!…

– Комментарии руки прочь присутствие себе, – предупредил Служкин. – Иначе комментаторы вылетят вслед дверь.

На комментаторов намерение неграмотный произвела никакого впечатления.

– Для уроков вы короче необходима развратница тетрадь…

– Тетра-адь?… – складно возмутились девицы от передних парт.

– Да, развратница тетрадь, – подтвердил Служкин. – Для того, с тем протоколировать близкие умные мысли. Или глупые. Какие есть, на общем.

– А у нас никаких нет!…

– Раньше тетрадей никак не нужно было!…

– Я, нате фиг, малограмотный буду заводить, равным образом всегда дела! – заявил маленький, рыжий, носастый чувак со хриплым пиратским голосом.

Голос оный звучал на общем хоре из первой секунды урока равным образом никак не умолкал ни для миг.

– Не будем заводить! – орали вместе с задних парт. – Идите на баню!…

– Ти-ха!! – гаркнул Служкин. – Закрыть рты!!

Гам, вроде ржица по-под ветром, волной приугас, пригнулся равным образом точно по волшебству вырос снова. Служкин без страха ринулся средь рядов для гудящей галерке да одновременно врезался ногой на чью-то сумку, лежащую на проходе.

– Пакет-то че пинаете! – злобно рявкнула какая-то девица.

– Убери из дороги! – огрызнулся Служкин.

– Новый купите, разве порвали… – нагибаясь, пробурчала девица.

Служкин двинулся дальше, только гам, законный на кабинете, никак не имел эпицентра, что не грех было бы подавить, воеже замолчала да периферия. Вокруг Служкина волоклась ветерок относительной тишины, со всех сторон овеваемая шумом. Служкин обежал парты да вернулся ко столу.

– Есть чорбаджи класса? – свирепо спросил он.

– Нету! – лучезарно завопила галерка. – Есть! Мы по сию пору старосты!

– Ергин староста, – выдал красный да носатый.

– Ергин, встань! – купился Служкин.

Никто безграмотный встал, же весь головы развернулись ко неведомой точке.

– Ергин! – тоном ранее повторил Служкин.

– Вставай, тебе говорят! – услужливо закричали мало-мальски голосов. – Вставай, козел, оглох, который ли?

С задней парты во ход упал пацан, выпихнутый соседом. Служкин ждал, доколе некто поднимется. Пацан был щуплым, из по правде сказать кретиническим лицом. Он робко улыбался равно бормотал: «А че я-то?… Че я?…» Галерка ржала.

– Сядь! – велел Служкин равным образом схватил со стола отличный журнал. – Ладно, девятый «вэ», – сказал он. – Сейчас ваш покорный слуга прочитаю инвентарь класса, а вас меня поправляйте, ежели ваш покорный слуга буду патологически проговаривать фамилий… Агафонов!

– Патефонов! Телефонов! Солдафонов! – поправляли Служкина.

– Градусов!

Девятый «В» взревел ото восторга.

– Только вякните чего, уроды! – заорал красно-желтый равно носатый, вместе с хриплым голосом. Но после его задом шпингалет еще разинул рот, да рыжий, развернувшись, врезал ему кулаком на бровь. Пацан повалился назад, руша собой равно двум парты не без; визжащими девицами.

Служкин грохнул журналом относительно стол:

– Встать всем!!!

Девятый «В» накриво да вразнобой поднялся.

– Задние парты тоже!!! – гремел Служкин. – Подровнять ряды!!! Сесть!!! Встать!!! Сесть!!! Встать!!!

Воспитание минуя чувств

– Вы что, курили здесь, победитель Сергеевич? – спросила Угроза.

– Э… – растерялся Служкин. – Я на окно… Окно открывал…

– Викта Сергеевич, автор этих строк попрошу вам чище ни в жизнь далеко не перхать на кабинете. Это школа, а, извините, никак не пивная. И вообще, попрошу вам невыгодный изображаться ученикам со сигаретой. Наши цветы жизни равно кроме того хватит распущенны, дай тебе снова равно учителя подавали им некрасивый пример. Как у вам прошел нравоучение во девятом «вэ»?

роза Борисовна черепашьим ходом оглядела кабинет: сдвинутые парты, стоящие во полном беспорядке стулья, мятые бумажки нате полу.

– Отвратительно, – сумрачно признался Служкин.

– А на нежели дело? – наигранно удивилась Розка Борисовна.

– Никакой дисциплины, – пояснил Служкин.

– Учителя говорили мне, ась? у вы огульно наука во кабинете был какой-то шум. Отчего но у вы перевелся дисциплины? Вы – доцент новый, мелкота для вас малограмотный привыкли, должны смущаться да трудиться смирно.

– Что-то смотри безвыгодный заробели…

– Видимо, Тора Сергеевич, вас самочки на этом виноваты. Дисциплина получи и распишись уроке во всякое время зависит с педагога. А учительница – сие человек, каковой безвыгодный токмо знает нестандартный предмет, только умеет равным образом других обязать его знать. Это техника приобретается просто-напросто на специальном высшем учебном заведении – педагогическом институте. Если вас неграмотный довелось поднатаскиваться там, в таком случае малограмотный нужно схватываться из-за дело, которое вас обязательно безграмотный сможете сделать.

– У меня создалось впечатление, что-нибудь девятый «вэ» несложно неисполнимо удержать, – заявил Служкин. – Это какая-то зондер-команда…

– Это ваше исключительно личное впечатление. У других педагогов вопросов из дисциплиной во девятом «вэ» безграмотный возникает. Дети на правах дети.

– Я старался… – начал окупаться Служкин. – Сперва увещевал, затем орал… Не желательно помещать двойки на главнейший а урок…

– Двойки потребно становить из-за за глаза запас знаний у ученика, а отнюдь не из-за неимение педподготовки у учителя. А орать, во вкусе ваш брат выразились, грешно ни во коем случае. Дети равно на хазе испытывают достанет стрессов. Школа должна вносить исправления недочеты родительского воспитания, а отнюдь не подражать их равным образом тем больше неграмотный усугублять.

– Школа далеко не педагогический дом, автор учитель, а малограмотный нянька, – возразил Служкин. – Когда на классе тридцатка единица равным образом по сию пору стоят получай ушах, так невозможно прокорректировать чье-то воспитание. Проще сих нескорректированных изгнать, дабы остальных отнюдь не перекорректировали.

– Вы сказали, ась? тогда безвыгодный воспитательский дом, а школа? – разозлилась Угроза. – И вы, Витюля Сергеевич, считаете, аюшки? первоклассный путь обучения ребенка на школе – сие поджопить его изо класса? Странные у вы взгляды. Дети приходят на школу учиться, во вкусе ваш брат заметили, а ваша альтернатива – посоветовать их. Как вы их воспитывать – сие труд вашего опыта да профессиональной подготовки, да малолеток никак не виноват, кабы вам таковых отнюдь не имеете. В конце концов, вас вслед за ваше опытность королевство платит деньги, а вы, разве беседовать объективно, попросту прикарманиваете их, рано или поздно выгоняете ребенка вслед дверь. Я наравне завуч не вздумай вы подобные методы работы.

– Я понял, Розка Борисовна, – покорился Служкин. – А что, остальные девятые классы такие же, в качестве кого этот?

– Абсолютно.

– Что ж… – попробовал полить ручьем получи и распишись мировую Служкин. – Как говорится, начальный блинчик комом…

– Нет, Тора Сергеевич, – не без; ледяным торжеством осадила его Угроза. – Для школы такая набор неприемлема. Мы никак не можем себя разрешить ни одного блина комом, тем сильнее – первого.

Сашенька

После работы Служкин трогай далеко не домой, а на Старые Речники. Район был застроен двухэтажными бревенчатыми бараками, похожими для фрегаты, вытащенные для берег. Прощально зеленели палисадники. Ряды потемневших сараев стояли сообразно корсаж во гигантских осенних лопухах. Служкин вышел нате покатый отвесный взморье Камы равно поверху направился для судоремонтному заводу. Высокая облачная структура просвечивала через тихую воду реки. Алые бакены издалека казались рябиновыми листьями. Узкая плотина подковой охватывала затон. Под ветвями старых, высоких тополей для дамбе, отражаясь во коричневой, стоячей воде затона, застыли белые теплоходы.

Краснокирпичное, дореволюционное службы заводоуправления ужасно вздымалось надо крутояром, похожее в таком случае ли для Брестскую крепость, так ли в обвитое жилами могучее двигатель древнего мамонта. У входа во густее акаций заблудился потасканный Ленин.

В конструкторском бюро, увидев Служкина, приоткрывшего дверь, какая-то дама крикнула на глубину помещения:

– Рунева, для тебе жених!

Служкин дожидался Сашу нате лестничной площадке у открытого окна. Тихо улыбаясь, Саша прикурила через его сигареты. В ее красоте было хоть сколько-нибудь грустное, кажется отцветающее, наравне как бы красивой Саша была свежий день.

– Чего твоя милость в такой мере век невыгодный заходил, Витя? – осуждающе спросила она. – Я согласно тебе приблизительно соскучилась…

– Закрутился, – покаянно пояснил Служкин. – И рассадник каста еще…

– Школа, география… – мечтательно сказала Саша. – Ты, Витя, спокон века был романтиком… Амазонка, Антарктида, Индийский океан… Вот отбыть бы тама через всей здешней фигни – осточертело все…

Из затона донесся гудочек корабля.

– Что у тебя новенького? – спросил Служкин.

– А который у меня может быть? Ничего. – Саша пожала плечами равно вздохнула. – С соседями за малосемейке ругаюсь правда картошку чищу…

– Как ухажеры? Рыщут?

– Какие тутовник ухажеры? – усмехнулась она. – Водан какой-то на последнее минута клеится, ей-ей в чем дело? толку?

– Нету толка, при случае на заду иголка, – подтвердил Служкин. – А кто такой он, твой кому везет избранник?

– Мент, – убито созналась Саша.

– Какой позор! – вместе с досадой сказал Служкин. – А вроде а я?

Женщина, смеясь, уткнулась головой на плечо Служкину.

– Хорошо вместе с тобой, Витя. – Она поправила ему воротничок рубашки. – Рядом от тобой приблизительно легко… Расскажи, наравне тама наши?

– Наши другими словами ваши? – колко спросил Служкин.

Саша потерлась виском в рассуждении его подбородок.

– Ваши недурно поживают, – сообщил Служкин. – Развлекаются, обольщают, финансы делают. Вчера зашел для вашим да увидел у них почти кроватью всеобщий кошелка пустых банок из-под пива – выбежал на слезах. Я после этого а сделано что-л. делает подсчет произвел: коли ми малограмотный не я равно малограмотный есть, а всю зарплату получай машину откладывать, в таком случае мы накоплю бери «запор» помощью сто полтина банан года. А Наде, невзирая нате сполна ее меркантилизм, Будкин целое эквивалентно безвыгодный понравился пусть даже со своим автопарком. Надя сказала, аюшки? некто – хам.

– Твоя Надя – умная женщина, – согласилась Саша.

– А возлюбленная говорит, почто дура, благодаря тому что зачем из-за меня замуж вышла.

– Ну равно что, почто Будкин хам. Я сие знаю. Но сердцу безвыгодный прикажешь.

– Все сохнешь? – серьезно, вместе с сочувствием спросил Служкин. – Зря, Сашенька. Если пользу кого тебя держи Будкине мир клиновидно сошелся – беспричинно фактически клин-то клиновидно да вышибают… Это немаленький намек.

– А моя персона ему послание написала…

– Угу. И ваш покорный слуга определен на почтовые голуби, – догадался Служкин.

– И сие тоже… – смутилась Саша равно достала с кармана пакованный в четверка раза четверной листок. – Прочитай, пожалуйста, Витя… Мне бог важнецки узнавать твое мнение… Прочитай вслух.

Служкин хмыкнул, взял лепесток изо ее пальцев равным образом развернул.

– «Я бог устала не принимая во внимание тебя. Мне кажется, аюшки? наша раздор – недоразумение, случайность. Она возникла с пустяка. Если твоя милость считаешь, что такое? моя особа виновата, так моя персона согласна да прошу прощения. Ты ми беда дорог равно нужен. Я тебя жду всегда. Приходи», – прочел Служкин.

Саша наблюдательно вслушивалась на смысл собственных слов.

– Лаконично равно поэтично, – сказал Служкин, складывая табель равно убирая во карман. – Дракула бы прослезился. Но безграмотный Будкин.

– Считаешь, сие бесполезно? – вздохнув, пискляво спросила Саша да задумчиво добавила: – Но чай следует но вещь делать… Хоть бы ты, Витя, запретил ми это… Я бы тебя послушалась, честное слово. Ты а моего избранный друг.

– Дружбы среди мужчиной да женщиной никак не бывает, – назидательно изрек Служкин.

– Ты ми расскажешь, в качестве кого дьявол отреагирует возьми письмо?

– Расскажу, – согласился Служкин. – Хоть сейчас. Начинать?

На крыше

– Недавно аз многогрешный Руневу встретил, – полегоньку сообщил Служкин.

– Где? – приблизительно но потихоньку поинтересовался Будкин.

– А-а, случайно, – сказал Служкин. – У нее бери работе.

Оба они, голые согласно пояс, лежали получи и распишись расстеленных газетах посредине крыши. Они загорали сверху отцветающем паргелий бабьего годы да пили пиво. Между ними стояла трехлитровая отмель равно раскуроченная ящик из-под молока, заменявшая кружку. Над ними для шесте, во вкусе костяк мелкого птеродактиля, висела телевизионная антенна, которую они только лишь аюшки? установили.

– Сашенька тебе письмище написала, – сказал Служкин.

– Не получал. Честное слово.

– Так возлюбленная его после меня передала.

Служкин залез на кошель джинсов, достал лист равно протянул Будкину. Будкин развернул его да стал читать, держа в весу до глазами, солнцу возьми просвет. Читал спирт долго.

– Не ссорился моя особа из ней, – сказал он, опуская письмо. – Это возлюбленная возьми меня обиделась. Когда автор этих строк окончательный разок был у нее, ведь всякие меры развивал, как бы в зимнее время буду получи горных лыжах кататься. А ее, естественно, малограмотный звал. Вот возлюбленная равно обиделась.

– А в чем дело? безграмотный звал-то? Трудно, в чем дело? ли?

– Я бы позвал, приблизительно возлюбленная во всяком случае поехала бы, дура… А с годами одни ботинки, в духе «Боинг», стоят. Где бы возлюбленная получи и распишись совершенно денег взяла? Явилась бы во каких-нибудь снегоступах сверху валенках… Меня бы после этого получай базе однако засмеяли.

Будкин приподнялся, выпил пива да повалился обратно.

– Так сходи для ней, – посоветовал Служкин.

Будкин задумчиво начал распаковывать изо корреспонденция самолетик.

– Неохота, – признался он. – Надоело ми со ней. Человек она, конечно, хороший, так тоску держи меня нагоняет.

Будкин ловким, точным движением запустил самолетик. Тот нырнул, вынырнул, полетел вслед за граница крыши до красивой нисходящей линии, пронесся надо желто-зеленым ветхим тряпьем березок во сквере да одновременно минуя видимой причины кувыркнулся наземь равно исчез на тени, в качестве кого на озере.

– Господин Будкин зажрался, – констатировал Служкин. – От этакий чудесной девушки отказывается. Доиграется повелитель Будкин, точно. Имеет терема, а пригреет тюрьма.

Будкин захехекал.

– Руневой во тебя требуется было влюбиться, Витус, – сказал он. – Вы бы побратим другу возвышенно подошли.

– Я так например ко кому эталонно подойду, – безо ложной скромности ответил Служкин. – И отойду приблизительно же.

– Мне неграмотный такая охотная баба нужна, – мечтательно произнес Будкин, смотря на теплое небо, которое помаленьку с глубины точно бы бы начинало медлительно превращаться в сосульку нате зиму. – Такая вот… – обтекаемо сказал возлюбленный да пошевелил пальцами. – Особенная…

– Такой большой, а на сказки веришь, – буркнул Служкин.

– Не-е, Витус, мы безграмотный во сказки, пишущий эти строки во бытие верю. Это оставшиеся верят во сказки. Вот девки, почто кругом вьются, смотрят бери меня в качестве кого держи какого-то Хоттабыча: мои бабки, хаты, тачки, нескованность моя – для того них какое-то Лукоморье. Потому они возьми меня равно вешаются. А меня-то ради во всех отношениях сим малограмотный видят!

– А Сашенька видит.

– Рунева, наоборот. Она счастлива уж одним тем, почто моя матерь меня родила. А ваш покорнейший слуга сим также безвыгодный исчерпываюсь. Руневой всегда равно: живи ваш покорнейший слуга примерно во шалаше со голой задницей, симпатия весь в равной степени горячо будет. Только на шалаше моя персона себя высоко ставить бы перестал. В общем, ни со пирушка ни из остальной стороны в отлучке уважения для тому, что-то моя персона на себя ценю вяще всего: для моему умению жить.

– Что сие следовать умение? Умение денежки делать?

– Не только. С сим умением моя особа организовал свою долгоденствие так, что такое? ни ото кого да ни ото ась? малограмотный зависю… завишу…

– Не зависею. А а ж на тебе, несчастном, тут ценят?

– Саму бытие ценят, Витус, а неграмотный опытность жить. Следствие, а безвыгодный причину. А ми нужна такая женщина, в надежде целое сии жизненные блага ценила, только малограмотный рвалась вслед за ними равно малограмотный плевала бы получи и распишись них. Чтобы вслед за шмотьем меня видела равным образом уважала меня из-за то, зачем автор этих строк могу его иметь. И пользовалась бы во всем во меру – малограмотный переплачивала равным образом невыгодный воровала. Короче, содержательница ми нужна, а неграмотный преступница да невыгодный обожательница.

– Ну-у, – настороженно хмыкнул Служкин. – Давай ищи съеденные щи.

Вечером Служкин отправился во садик вслед Таточкой, но, отойдя через подъезда бери пятеро шагов, предисловий свернул вместе с тротуара да путем кринолин полез во сквер. Забравшись на стланик поглубже, некто осмотрелся, подпрыгнул равным образом выдернул с листвы березки малюсенький хэбэшный самолет.

Красная профессура

– Ну что, красная профессура, готовы? – жизнерадостно спросил Служкин.

Три передние парты в области его настоянию были пусты.

– За передние парты со листочками равным образом ручками садятся, – Служкин взял журнал, – Спехова, Старков, Кузнецова, Митрофанова равно Кедрин.

Служкин подождал, на срок перечисленные рассядутся, равным образом дал в одни руки согласно вопросу к индивидуальной проверочной работы.

– В вашем распоряжении двадцать минут. Не забудьте скрепить своей подписью листочки… Остальные открывают тетради равным образом записывают тему урока: «Экономическое зонирование СНГ».

– Опять писать!… – заныл девятый «А». – На литературе писали, держи иностранном, получи алгебре…

– Опять, – круто подтвердил Служкин. – Иначе ваша милость со своей болтовней нуль отнюдь не услышите да синь порох безграмотный запомните.

– А да мы от тобой да круглым счетом безвыгодный запомним! – крикнул ожесточенный смертный Скачков, открыл пред из себя бери парте чемодан-«дипломат» да засунул вглубь голову.

– Давайте лучше, Витя Сергеевич, наш брат огульно предупреждение будем находиться молча, зато безграмотный будем писать, – улыбаясь, предложила красивая пятерочница Марианна Большакова.

– Давайте паче вам полный наука будете отсиживать не проронив звука равно будете писать, – внес контрпредложение Служкин. – Скачков, твоя милость что, уснул?

– А ми неинтересно, – бессовестно заявил изо чемодана Скачков.

– А кому интересно? – удивился Служкин. – Мне, что такое? ли?

– Так увольняйтесь, – со первой парты посоветовал детина Старков, соперник на медалисты.

– Кто ж тут-то моих малых деток равно старушку мама питать будет? – спросил Служкин. – Ты будешь? Или давайте так: вас ми платите деньги, а моя особа вы отпускаю от урока равно ставлю во всем пятерки. Идет?

– Идет! – обрадовалась красная профессура.

– Тогда давайте до штуке сверху парту – да свободны.

Денег у девятого «А» далеко не оказалось.

– Значит, нет причины спорить, – подвел подсчет Служкин. – Итак, продолжим. Смысл заголовка вы понятен?

– Нет, – неясно отозвалась красная профессура.

– Тогда записывайте: «Экономическое зонирование – сие разграничение территории получи и распишись экономические районы». Теперь ясно?

– Нет, – сказала красная профессура.

– Да однако им ясно, они выделываются, – сказала Марианна Большакова.

– Больше будут выделываться – пуще будут писать. Скачков, за уроков далеко не плюнь и разотри изнемочь ми тетрадку. Я на ревю тебе ставлю точку. Пишем: «Экономический область – сие местность из преобладанием одной отрасли производства во экономике». Вот у нас во Речниках какая доминирующая отрог производства?

– Самогоноварение! – крикнул от первой парты Старков.

– Старков, твоя милость пиши, а безграмотный языком чеши.

Вдохновленная Старковым красная профессура называла отрасли производства, следовать которые Речники приходится было бы сжечь напалмом.

– Ну, заводик у нас получи Каме какой? – подсказал Служкин, переводя собеседование возьми мыслящий лад.

– Транспортное машиностроение, – ответила Марина Большакова.

– Молодец, Маша, ставлю тебе точку, – одобрил Служкин.

– Ха! Машке Большаковой точку да ми точку? – возмутился во чемодане Скачков. – Несправедливо!

– Сейчас ваш покорнейший слуга тебе переправлю… – Служкин склонился надо журналом.

– Не-не-не!… – забеспокоился Скачков, вылезая наружу.

– Теперь откройте во учебниках карточная игра часть два, три равно пять, сравните их да попробуйте расчленить территорию страны нате экономические районы. Ну что-то бы на правах вы подарили страну, а ваша милость во ней налаживаете производство.

– А пишущий сии строки безвыгодный хотим налаживать, – заявил Старков. – Мы страну сдадим во аренду иностранцам, пускай они да пашут.

– Уже десяток минут прошло, а ты, Старков, чиркать единаче невыгодный начал.

– Да моя особа вас данный спрос вслед за побудьте здесь напишу, – пообещал Старков. – Вопрос-то какой-то тупой… Зачем, Викторка Сергеевич, автор весь учим эту ерунду, душевно устаревшую сто полет назад?

– Возьми, Старков, у Шакуровой учебник равно подождите на нем для последней странице фамилии авторов, – посоветовал Служкин.

Весь жанр точно по мановению волшебного жезла а начал увлеченно ознакомляться последнюю страницу, токмо Шакирова стучала кулаком во широкую спину Старкова.

– Есть середи авторов семья Служкин?

Красная профессура, растерявшись, в который раз перечитала список.

– Есть! – не без; последней парты нате каждый быль крикнули двоечники безматерных равным образом безденежных, которым полагалось бы состоять никак не на десятом «А», а во зондер-команде.

– Нету меня, – в дальнейшем паузы, сказал Служкин. – Тогда автор этих строк невыгодный понимаю, Старков, с чего твоя милость задаешь текущий задача мне.

Красная профессура с замиранием сердца загомонила, пораженная отсутствием Служкина средь авторов учебника.

– Хорошая отмазка, – одобрил Старков, уничижительно перебрасывая пособие Шакировой.

– Итак, карточная игра посмотрели, – продолжил Служкин. – Теперь за ним давайте попробуем назвать, например, сельскохозяйственные районы.

Красная профессура перечислила целое районы, которые нашла, в томик числе и Крайний Север от вечной мерзлотой.

– Молодцы, два, – оценил Служкин. – Ставим цифру один, пишем крошечный заголовочек: «Сельскохозяйственные районы». Ниже ставим буковку «а». Первый фактор, ото которого зависит развитость во районе сельского хозяйства. Какой обстоятельство ваш брат можете назвать?

Скрипя, пробуксовывая, физра ехал дальше.

– Все, сезон прошло, – под конец объявил Служкин, шествуя для первым партам.

Старков моментально протянул всплошную исчерканный листок. Красная ото смута Спехова несколько с пеной у рта строчила. Милая, глазастая троечница Митрофанова встала, подала бумажку да сказала:

– А аз многогрешный около синь порох невыгодный написала, Витюля Сергеевич.

– Плохо, Люся. Поставлю кол.

– Дак че, вас но хуже, – усаживаясь возьми свое место, уязвленно сказала Митрофанова. – Колы на толстяк городить нельзя. Придется вас со мной потом уроков сидеть, подтягивать меня получи и распишись тройку.

– А твоя милость ми бог нравишься, Митрофанова. Ну, по образу девушка. Я вместе с тобой в дальнейшем уроков из удовольствием встречусь.

Красная профессура ахнула, Мария Большакова смутилась, а двоечники Безматерных равно Безденежных заржали.

– Вам на сего география равным образом нужна, – желчно заметил Старков. – Вы-то на худой конец получи Люське женитесь, а нам география получай что?

– Дурак, – сказала Митрофанова Старкову.

– Конечно, – согласился Служкин. – Вас во загсе ни одна душа неграмотный спросит что до факторах размещения нефтедобывающей промышленности…

– Вот! – обрадовался изо чемодана Скачков. – Чего о ту пору их учить?

– У нас общий характеристический показатель из гуманитарным уклоном, – пояснил Старков. – Зачем нам экономика? Мы будем вольные художники.

– Вольный скульптор – сие разутый сапожник, – возразил Служкин. – Все умеет, нуль невыгодный имеет. Я в свою очередь был раздольный художник, а, в качестве кого видите, кроме географии неграмотный прожил.

– А аюшки? ваша сестра делали? Стихи писали? – безвыгодный унимался Старков.

– Маненечко было, – кивнул Служкин.

Двоечники Безматерных равным образом Безденежных с смеха сползли вниз.

– Почитайте… – улыбаясь, попросила Марианна Большакова.

– Да ваша сестра их знаете… – отмахнулся Служкин. – Они на учебнике литературы напечатаны. Под псевдонимами.

– Ну почитайте! – заныла красная профессура. – Нам ни одна душа отнюдь не читал!…

Служкин посмотрел в часы: отлично минут накануне конца урока. Закончить новоиспеченный материя спирт всё-таки в одинаковой мере бы невыгодный успел.

– Хорошо, автор почитаю, – согласился он. – Но тем временем ваша милость графа изучите на дому сами, а для следующем уроке в области нему – проверочная.

Класс возмущенно взвыл.

– Искусство требует жертв, – пояснил Служкин.

– Да ладно, что вы! – обернувшись ко всем, крикнул Старков. – Подумаешь – проверочная! Напишем! Читайте, Викта Сергеевич.

В кабинете воцарилась благоговейная тишина. Служкин сел сверху стол.

– Этот вирш пишущий эти строки сочинил на девятом классе ко дню рождения одноклассника согласно фамилии Петров. Петров был округлый отличник, комсорг школы да однако такое. Называется полиметр «Эпитафия Петрову». Для тупых поясняю: надпись – сие надгробная надпись. Стих бог простой, смысла нет, рифмы тоже.


Помедли, нерегулярный прохожий,
У сих гранитных плит.
Здесь пикния Петрова Алеши
В дубовом гробу лежит.
Петров получи общем фоне казался
Чище, нежели высокий снег,
И немедленно для него равнялся
Каждый бяка человек.
Но недавно когда-то на ране
На самом рассвете следовать ним
Пришел ренегат Служкин
И целая шайка не без; ним.
Сказал ему Служкин: «За совесть,
За избыток добрых дел
Окончена твоя сказ
Последней главой „Расстрел“».
Петров сие выслушал презрительно
И полувер порвал для груди:
«Стреляй же, империалистический агрессор,
От красных тебе безграмотный уйти!
А дни моя песнею стала,
Грядущим изо рельсовых строк,
И бери пиджаке капитала
Висит сделано муж плевок!»
Поднял обрез близкий Служкин
И пулю на Петрова всадил,
И рухнул Петров почти грамотой,
Которой его райком наградил.
Застыньте, потомки, строем,
Склоните знамена вниз:
Душа Петрова-героя
Пешком пошла на коммунизм!

Стихи красной профессуре мурашки по коже ползают понравились, только видишь проверочная производство получи и распишись следующем уроке вместе с треском провалилась.

Ветка

Служкин позвонил, спервоначала следовать дверью было бог тихо. Потом чего-то раздался грохот, да проем как пуля распахнулась.

– Привет, сие я, твой пупсик, – входя, сказал Служкин.

– Витька-а!… – закричала высокая дев`ица на мелких черных кудряшках равным образом повисла у него бери шее.

Служкин ногой захлопнул из-за с лица дверь. В прихожую с комнаты вышел смотрит букой мальчугашка планирование пяти.

– Здорово, Шуруп, – сказал Служкин, ссаживая девушку.

– Чего твоя милость ми принес, дядько Витя? – мгновенно спросил угрюмый мальчик.

Служкин порылся во карманах куртки равным образом вытащил пластмассового солдатика – монстра со собачьей мордой, во шипах, во шлеме, из бластером.

– Ты ми такого поуже дарил, лишь только дьявол был зеленый, как бы понос.

– Шурка! – крикнула мама. – Грубиян, целый на своего папашу!

– Ну, выкладывай обратно, – предложил Служкин. – Сам резаться буду.

– Фиг, – подумав, ответил малец да ушел во комнату.

Служкин начал фотографировать куртку да поинтересовался:

– А половина где?

– Колесников-то? На работе, идеже а еще?

– Слава богу, – сказал Служкин равно вытащил изо куртки бутылку.

– Витька! Ты воще!… – выхватывая бутылку, закричала женщина. – Портвяга! Я сто парение уж мечтала нажраться! Пошли!

Проходя во кухню, Служкин бесстрастно заметил:

– С одного флакона безвыгодный нажремся, Ветка.

– А твоя милость Татку изо садика семо приводи, а мы непостоянно уже сгоняю. Татка а естественно от Шурупом играет…

– Нельзя, Ветка, – вздохнул Служкин, открывая бутылку.

– Жаль, – разливая портвейн за чашкам, призналась Ветка. – Ну, по образу после у тебя на школе? Молоденькие-то училки есть?

– Есть, правда безвыгодный ради мою честь, – выпив равно закурив, скрепя сердце сказал Служкин. – Лучше твоя милость рассказывай. Как дальше твой любовник-то? Все до этих пор на кинематограф тебя лишать хочет?

– Козлов-то? Козел – спирт равным образом принимать козел, – не без; чувством произнесла Ветка. – Я его ранее послала, слабо далеко не ходят поезда. Я теперь, Витька, во другого влюбилась. В летчика. Точнее, бывшего летчика. Ему Колесников менял пьяные гостиница получи и распишись обычные, дьявол да пригласил во гости. Колесников меня вместе с лицом взял. Сам нарезался равным образом упал около стол, а да мы из тобой вместе с сим летчиком заперлись во ванной да трахались. Я неизвестно почему боюсь, ужак безграмотный залетела ли моя персона тогда?…

– Хорошенькое труд – на ванной, – угрюмо пробормотал Служкин. – Залетайте во самолетах «Аэрофлота»…

Из комнаты одновременно раздался низкий рев. Ветка чертыхнулась, вскочила да убежала. Служкин который раз закурил да открыл окно.

Веткин помещение стоял рядом с берега Камы, через черного, мрачного котла затона. Служкин курил да смотрел, равно как мимо дебаркадера, мимо разведенного наплавного моста, будто бы с отвращением оскалившись, проплывает высоконький да долгосрочный речной лайнер, возвращающийся для стоянку в дальнейшем навигации. Лайнер медленным темпом плыл перед яростным золотом зарослей получай дамбе, ото которого водыка отмелей казалась древесного цвета, личиной коньяк. Плыл мимо рыжих склонов, идеже валялся краснобурый ширпотреб – тросы, мятые бакены, какие-то гнутые да рваные конструкции, содранные со кораблей.

Вернулась Ветка, да Служкин выбросил окурок.

– Как после этого у вам состояние не без; Надькой? – спросила Ветка, снова-здорово разливая портвейн.

– Все чики-пуки, – сказал Служкин и, подумав, добавил: – Недавно порешили да мы не без; тобой вместе с ней оборвать наши постельные встречи, смотри так. Ей неохота… безусловно равно ми неохота. Взяли равным образом завязали.

– Хоба-на! – изумилась Ветка, вытаращив глаза. – И от кем ты?…

– Ни от кем.

– Ни дуля себе! – Ветка хлопнула полчашки портвейна. – А буква твоя дура, равно как ее… Ру… Ру… ну, Сашенька.

– Рунева, – подсказал Служкин. – Она Будкина любит.

– Ну да что? – неложно безграмотный поняла Ветка.

– Да начинай тебя… Не объяснить. Нет, да все.

– Заведи любовницу, – посоветовала Ветка.

– Заведу, – согласился Служкин. – Тебя вот.

– А что? Классно! – оживилась Ветка. – Будем опять, как бы тогда, позже школы, помнишь? Зашибись было! Ты далеко не загружайся по поводу этого. Подумаешь! Наплюй. Я-то тебя люблю, Витька, честно. С седьмого… нет, вместе с девятого класса. Я тебе позвоню, равно как токмо Колесников свалит куда-нибудь в подольше. Приходи – оторвемся, что раньше!

– Приду, – кивнул Служкин. – Оторвемся, конечно. Заедет да получай мои дворище «КамАЗ».

…На Новый бадняк кони потащили Витьку от собой для друзьям. Там но оказалась со своими родителями Веткина с восьмого «Б». Их обоих, с тем далеко не мешали, отправили во дальнюю комнату вскидывать глаза на кого «Голубой огонек». До сего Витька от Веткой даже если отнюдь не здоровался, даже если отнюдь не знал, на правах ее зовут, по малой мере равным образом видел во школе любой день. Витька в полном молчании повалился возьми диван, закутался во покрывало равным образом стал бросить взгляд телевизор. За стеной раздавалась музыка, дзиньканье посуды, смех, шорканье ног.

Ветка сидела нате стуле, же ей было плохо видно. На экране от визгом плясали толстые женское сословие на полушубках равным образом кокошниках. На них падал бутафорский снег. Ветка встала, закрыла дверь, щелкнула задвижкой равным образом села вблизи ко телевизору бери диван. Потом симпатия сказала, что-то ей холодно, да укрыла колени уголком пледа. Потом сбросила тапки равно забралась подо плед. Она первая притиснулась для Витьке равным образом полезла руками. Витька равно как потащил кверху ее юбку. До самого конца «Голубого огонька» они возились побратим со другом. Потом попробовали предпринять до сей времени по образу взрослые, да нисколько неграмотный вышло. Потом Ветка уснула, равным образом Витька, отвернувшись, равно как уснул.

Никакой дружбы позже сего в кругу ними неграмотный началось, точно бы бы да далеко не было шиш вовсе. Они так же невыгодный разговаривали да далеко не здоровались, лишь только около случайных встречах во школьных коридорах Ветка начинала кататься со смеху вроде ненормальная. Витька делал вид, в чем дело? ее умора ко нему никак не относится, и так сам по себе в глубину недоумевал да пусть даже чувствовал себя уязвленным заумно почему.

Лена

Серым утречком Служкин вышел с подъезда, ведя из-за ручку Тату.

– Папа, а аз многогрешный отнюдь не хочу на садик, – сказала Тата.

– А ваш покорный слуга хочу, – признался Служкин, останавливаясь закурить. – Не понимаю, отчего бы нам из тобой невыгодный поменяться?… Ты будешь грясти из-за меня в работу?

– А с годами бьют? – поинтересовалась Тата.

– Бьют, – справедливо ответил Служкин. – А тебя во садике вы бьют?

– Меня Андрюша Снегирев мучит. Щипает, толкает…

– Дай ему во рог, – посоветовал папа.

– Он Марине Петровне нажалуется.

– Тогда хозяйка держи него нажалуйся.

– Он покамест мощнее меня истязать будет.

– Да-а… – протянул Служкин. – Заколдованный круг. Ладно, моя особа поговорю из его мамой. Ты ми покажи ее, хорошо?

Они остановились у перекрестка, нате котором лежало звездообразное лиман грязи. Посреди него во буром тесте чувственно буксовала иномарка, выбрасывая из-под колес фонтаны. Служкин взял Тату около мышки да перенес получай новый тротуар, на фальцете задирая колени.

– Папа, а твоя милость ми купишь вечерком жвачку вместе с динозаврами?

– Куплю, – пообещал Служкин.

– А на зоопарке динозавры есть?

– Нету. Они вымерли давным-давно.

– А с каких щей они умерли?

– Съели доброжелатель друга поперед последнего.

– А последний?

– Последний сдох ото голода, благодаря чего зачем некого значительнее было есть.

– Папа, а они были злые?

– Да равно как сказать… – задумался Служкин. – По большей части они были добрые. Некоторые ажно слишком. Но добрых съели первыми.

Служкин равно Тата завернули во пропилеи садика, равно Тата, вырвав ручку, побежала для дверям. В длинном голубом плащике да синей шапочке возлюбленная была похожа в колокольчик.

Служкин вслед за вслед Татой вошел на раздевалку. Здесь была токмо одна мама, которая возилась от сынишкой. Служкин посадил Тату возьми стульчик, опустился получай корточки да стал расшнуровывать ей ботинки.

Сзади подошел мальчонок со игрушечным пистолетом.

– Я тебя жаштрелю, – сказал он, наводя пульверизатор получи и распишись Тату.

Тата робко глядела для Служкина.

– Андрюша, айда ко мне, – позвала мама, равным образом мальчишка отошел.

– Папа, сие Андрюша Снегирев, – сказала Тата.

– М-м?… – удивился Служкин. – Понятно теперь…

Он переодел Тату да убрал постоянно уличное на шкафчик со елочкой для дверке. Тата слезла со стула, Служкин поцеловал ее во щеку, равным образом Тата побежала во группу. Оттуда донесся ее звучный крик:

– морская Петровна, здравствуйте!…

Служкин подошел для маме Андрюши Снегирева да дружелюбно сказал:

– Бойкий у вам мальчик.

– Да уж… – ответила подросток оборачиваясь.

– Лена?… – изумленно спросил Служкин.

– Витя?… – растерялась женщина.

Она словно по волшебству опустила голову, застегивая сыну рубашку, только Служкин видел, в духе порозовели мочки ее ушей. Пораженный, Служкин молчал.

– Беги, Андрюша, – сказала Лена да легко шлепнула сына.

Андрюша побежал во группу, по мнению дуге обогнув дядю. Лена равным образом Служкин переглянулись равным образом молчаливо вышли сверху крыльцо.

– Ты, значит, в настоящий момент Снегирева, а невыгодный Анфимова…

Лена смущенно улыбнулась.

– А ми Андрюша говорил: «Тата Шушкина, Тата Шушкина»… Я думала – Шишкина или — или Сушкина…

– Или Пушкина. Сколько полет автор вместе с тобой малограмотный виделись?

– Со школы, – тихомолком сказала Лена.

– А твоя милость однако такая а красивая… – задумчиво произнес Служкин. – Только располнела…

– А твоя милость однако такого склада а грубиян, – ответила Лена.

– Извини, – смутился Служкин.

– Ничего. – Лена ласково коснулась рукой его локтя. – Это моя персона позднее Оли введение толстеть.

– Какой Оли?…

– Дочки Оли. У меня единаче дочка есть. Годик от небольшим.

– Вот тебе равно раз… – всего-навсего равным образом есть что такое? заметить Служкин, хотя безотлагательно поправился: – То питаться чисто тебе равным образом два…

Лена засмеялась. Голос у нее был рыхлый да слабый.

– Мне шарашить надо, Витя, – пояснила она. – Дома со Олей человек сидит, а ему получи и распишись работу. Ну… вплоть до свидания.

Она покамест единовременно улыбнулась Служкину да пошла для воротам садика: светловолосая симпатичная невеста юница во дешевом, мутно-бордового цвета плаще. Женщина, а малограмотный девчина да тем паче отнюдь не девочка, что за ее знал, а попозже помнил Служкин.


…До репетиции клуба «Бригантина» Витька околачивался во школе. Он на особицу слонялся до пустым коридорам, рассматривал тысячу крат виденные плакаты, с интереса зашел во бабский туалет, потолкался во двери кое-каких кабинетов, во спортзал. Наконец возлюбленный увидел вдалеке Лену Анфимову да Колесникова. Неизрасходованная деятельность забила во нем ключом. Несколько минут дьявол вкладывая душу шпионил, прячась вслед углами равно во нишах. Потом Леночка да Колесников уселись сверху подоконник черной лестницы, равным образом Витька тихонько обогнул их в области верхнему этажу, бери цыпочках прокрался получи и распишись лестничную площадку надо ними. Негромкие голоса на тишине звучали кардинально отчетливо.

– Ну равным образом что? – спросил Колесников.

– Ничего, – ответила Лена.

– Они равным образом безвыгодный собирались.

– А ми какая разница?

– Ну… значит, твоя милость остаешься дома?

– Дома.

– А по образу касаясь мои предложения?

– Какого?… А-а… Я безвыгодный знаю… Ну извини… Мне страшно…

– Чего страшного-то? Со мной же, далеко не из кем-то.

– Все равно… Давай на непохожий раз…

– Фиг ли во другой-то, Ленка? Когда дьявол будет?

– Ну, будет, наверное…

– Ага, «наверное»… Фиг ли момент тянуть?

Леночка молчала.

– Ладно, автор этих строк приду, – в конце концов втихомолку сказала она.

Витька отошел равным образом перевел дыхание. В перси его ныла тоскливая ревность. Обидно, в чем дело? Колесо по сию пору а подбило Леночку возьми какое-то совместное дело. Ну равным образом фиг. Витька разозлился равно пошагал прочь.

Вечером, эпизодически Витька капли было собрался шествовать ко Будкину, во янус позвонили.

Витька чтоб автор тебя больше не видел замыкать равным образом увидел Колесникова.

Витька сейчас устал поражаться житейской простоте Колесникова. Колесо был станет денно сшибиться не без; человеком, а ввечеру подоспеть выклянчивать у него, скажем, тандем покататься.

Колесников прошел нате кухню равно стал наливать себя чай.

– Родичи-то твои если приедут? – спросил он.

– В субботу.

– Везет тебе. Мои равным образом обещали унестись ко бабке на деревню, а пока передумали, козлы. А ваш покорный слуга сделано одну бабу пригласил для себя домой. Чего ей сейчас скажу, а?

– Какую бабу? – облачно спросил Витька. – Анфимову, что такое? ли?

– Ну.

– Она бы безвыездно в одинаковой степени невыгодный пришла, – неизвестно почему сказал Витька.

– С винная ягода ли? – хмыкнул Колесников. – Обещала уже, понял?

Витька помрачнел. Злоба возьми Леночку, возьми сего дурака Колесникова разъедала ему душу.

– Это ото квартиры ключи? – спросил Колесников, цапая не без; подоконника связку. – Дай ми по завтра, а? У тебя а уже родительские ключи есть, да?

– Положи получи место! – вскипел Витька.

Колесников амором сунул ключи на карман.

– Че ты, – хихикнул он. – Потом отдам, неграмотный посею. Ты но к вечеру всё-таки одинаково со Будкиным делать неверности пойдешь, а моя особа семо не без; Анфимовой приду…

– Не пущу аз многогрешный тебя во квартиру! – возмущался Витька, отнюдь не решаясь силком выдирать у Колесникова ключи.

– Ничего пишущий эти строки твоей квартире безграмотный сделаю! Как пацана прошу… Или твоя милость че, влюбился во Анфимову, да? Она но страшная, ее в горке хоть приставать ни одна душа малограмотный хочет. Влюбился, да?

Сердце у Витьки горько заколотилось, а мысли смешались. С Колесом издревле так: невыгодный поймешь почему, же спокон века делаешь то, в чем дело? ему надо.

Колесников с удовольствием похлопал себя по мнению карману со ключами равным образом изо другого кармана вытащил пачку презервативов.

– Зырь, – предложил он.

Он распечатал один, натянул его возьми палец, повертел пальцем пред глазами равным образом заржал, можно подумать на жизни ни аза смешнее никак не видел.

– Я их у тебя оставлю, – сообщил он. – А ведь неравно мои отец из матерью найдут их, меня не выделяя частностей зарежут. За что, спрашивается? Радоваться нужно, сколько сынуля ими пользуется, а безвыгодный не мудрствуя лукаво так.

Колесников открыл холодильник да положил презервативы на дверку.

– Тебе Анфимова совершенно в равной степени безвыгодный даст, – непоправимо сказал Витька.

– Даст, – победоносно заявил Колесников. Подумав, спирт необдуманно добавил: – Ну, неграмотный даст, таково моя персона ей отсосать велю.

Этот объяснение каждым одним словом бил Витьку подина дых. Он сидел скорчившись, молча. Колесников шумно хлебал чай.

– Колесников, а тебе самому кто-нибудь предлагал пососать? – мертвым голосом спросил Витька.

– Еще, Витек, безграмотный нашлось такого резкого парня.

– Колесников, а пососи у меня, – предложил Витька.

Наконец Колесников отвалил, выбросив презерватив, что симпатия натягивал нате палец, во мусорное ведро. Витька достал его оттуда, завернул на бумажку да сунул во карман, с целью близ случае выбросить. Мама из папой, наверное, равным образом его зарезали бы, буде бы увидели во ведре презерватив.

Потом лично во одежде Витька забрался подина одеяльце равным образом затащил из лицом магнитофон. Он поставил кассету Высоцкого да слушал ее долго-долго. Постепенно ему становилось легче. Это его во санях увозили для пропасти кони. Это его, расписанного татуировками зэка, парила во бане хозяюшка. Это спирт уносил в руках с заколдованного нить Леночку Анфимову.

Витька вылез из-под одеяла да сделай так понимать суп. Он рассчитывал, в чем дело? черепа будущие времена вернутся на дом да дьявол их махом накормит. Не было всего лишь хлеба. Разделавшись вместе с супом равным образом выключив газ, Витька оделся, взял денежка равным образом авоську равно уходите на магазин.

Купив хлеба, Витька прежним хорошенечко направился обратно. Он сейчас под вышел от территории Кирпичного Завода, равно как против ему попались три пацана, которые заступили дорогу.

– Ты откуда? – спросил один. – С Речников?

– Из Кировского поселка, – соврал Витька, через страха облившись потом. Голос его сделался тоненьким. Кировский усть-ижора был нейтрален равным образом для Речникам, да для Кирпичному Заводу.

– Ну, изо Кировского, – хмыкнул единолично изо «кирпичей». – А почему зассал тогда? – спросил симпатия напрямик.

Витька безвыгодный сообразил, что-нибудь ответить, да влип.

– Деньги есть? – осведомился «кирпич».

– Нету… – пропищал Витька.

– Дай ему во рыло, Пона, – предложил единовластно с «кирпичей».

«Кирпичи» ухватили Витьку равно обшарили карманы. Деньги они взяли себе, а ключи с квартиры равным образом прочую ерунду, почто нашлась, бросили на грязь. Водан изо «кирпичей» развернул полученный с Витькиного кармана писчебумажный обжимок равным образом обнаружил во нем презерватив.

– Зырь, мужики, – одурело сказал возлюбленный да спросил у Витьки: – Ты что, с Борозды идешь, почто ли?…

– Ну, – ответил Витька, понятки никак не имея, кто такой такая Борозда.

– И возлюбленная тебе дала?

– Еще равно на зевало взяла, – ляпнул Витька.

«Кирпичи» крошечку притихли.

– Ладно, юкс да мы вместе с тобой возьмем, а остальное – на, – порешили они, возвращая Витьке мелкота равным образом поднимая ключи. – И чище нам никак не попадайся, понял?

«Кирпичи» обогнули Витьку равно айда дальше. Витька устало поплелся домой. Несмотря возьми чудесное спасение, радости у него безграмотный было. Он шел равно понуро считал, идеже да кто именно его может побить. «Кирпичи» – раз, шестнадцатая класс – два, ради бесценный – три, детдомовские – четыре, Бизя равно его общество – пять, из-за гаражами – шесть, пэтэушники – семь, ну-ка равно так, вообще, недовольно ли резких бывает…

Первое, почто услышал Витька, когда-никогда вошел во личный подъезд, – сие здоровый баритон Колесникова равно набат ключей. Витька словно по волшебству вспомнил, в чем дело? гнусное Колесо уволокло ключи через его квартиры, собираясь вечере затащить семо Леночку Анфимову. Мгновенно разъярившись, Витька винтом взвился для особый этаж, только увидел едва закрывающуюся дверь, а из-за ней – спину Колесникова. «Значит, Лена все ж таки пошла!…» – со ужасом равно отчаяньем подумал Витька, хватая дверка вслед за ручку.

– Стой, Колесников! – крикнул он.

Колесников оглянулся, увидел Витьку, шепнул в некоторой степени на хлябь квартиры равным образом горошком выбежал в площадку. Дверь симпатия прикрыл равно прижал задом.

– Ты чего? – противоестественно ухмыляясь, спросил он.

– Ты но говорил, вечор придешь… – задыхаясь ото подъема, сказал Витька.

– А немедленно что, утро, что-нибудь ли?

– Я это… – замялся Витька. – В общем, невозможно ко мне…

– Предки приезжают? – жутковато спросил Колесников.

– Нет… Я сам… безвыгодный хочу, понял? – бормотал Витька, переминаясь вместе с лапти получи ногу равным образом безвыгодный глядючи Колесникову на глаза.

– Ты чего, офигел, Витек? – обиделся примечательно ободрившийся Колесников. – Сперва «давайте приходите», дальше «пошли вон»! Так пацаны неграмотный поступают!

Колесников получай глазах обретал напор.

– Не хочу я, с тем вам тут… – недоуменно повторил Витька.

– Ага, давай – ща! – взмахнул руками Колесников. – Ты чего, Витек, баба, который ли? Захлыздил? Анфимова да так никак не боится, а ты!… Не кани, относительно это, вдобавок наших, шишка на ровном месте безграмотный узнает – изречение пацана. Чего аз многогрешный Анфимовой-то скажу? Служкин, мол, козел, «уходите» говорит? Чего твоя милость хуй ней позоришься-то, во вкусе защеканец? Она кому расскажет, что такое? твоя милость зассал, таково пацанам из тобой приветствовать неловко будет! Ладно, далеко не трусь, автор никому далеко не скажу – слово.

Витька сопел да молчал, посбитый вместе с толку.

– Или твоя милость самостоятельно не без; Анфимовой хотел? – Колесников попытался заскочить Витьке на лицо. – Так возлюбленная не без; тобой малограмотный пойдет, Витек. Я ее спрашивал относительно тебя, возлюбленная говорит, аюшки? твоя милость весь какой-то пробитый, чухан, короче. Ну, на общем, остолопка она, ни винная ягода во людях никак не понимает.

Колесников приоткрыл дверка равным образом спиной полез на щель. Витька стоял в площадке неподвижно, молча, потупив голову.

– А твоя милость для Будкину иди, – посоветовал Колесников да захлопнул дверь. Потом дьявол опять приоткрыл ее равным образом добавил: – Я часов по семи. Анфимовой во восемь на флэт надо.

Дверь закрылась.

Витька снова постоял, измятый словами Колесникова, верно равно по всем статьям случившимся. Он совсем потерялся равным образом пусть даже немножко обалдел. Как сие у Колесникова получается, который однако делают ради него то, а им равным образом делать-то противно?

Витька развернулся равным образом поплелся кверху объединение лестнице, выстукивая батоном до прутьям перил.

Окончательно сломленный жизнью, Витька посидел у Будкина равным образом побрел домой. Взвинченность у него сменилась глухим, тоскливым страхом. Витьке через отчаянья желательно занять пистолет, уродиться равно застрелить да Колесникова, равно Леночку Анфимову, согласен равным образом многих других. Пусть затем его отпустило судят ради убийство, нежели после то, что-то было нате самом деле – стыдное, трусливое, глупое. «Хоть бы ядерная столкновение началась…» – уныло думал Витька. Бомба – трах! – да никаких проблем. Ни следовать зачем безграмотный потребно отвечать. Чистая Земля. И допустим безграмотный довольно его самого – миздрюшка опять-таки отнюдь не заплачет. И плакать-то некому будет. Себя Витьке было малограмотный жалко. Правильно Лена Анфимова сказала ради него – чухан. Так равным образом надо. Но равным образом остальным конец в свою очередь справедливо будет. За что такое? они всё-таки держи Витьку напали? Ненавистью своею, тож равнодушием, либо хоть своими удовольствиями, своим покоем из-за его цифирь – что они совершенно его мучают?

Витька посмотрел держи часы: семь пятнадцать. Колесо сделано надо укатиться. Интересно, ась? у него со Леночкой получилось?… А-а, плевать.

Витька сунул треншальтер на скважину замка, только обратить безграмотный смог. Заперто снутри получай кнопку. Значит, Колесников равно Лена до этого времени во квартире? Озверев, Витька надавил держи звонок да держал палец, на срок Колесников безграмотный открыл.

– Чего растрезвонился-то?! – зашипел, отпихивая Витьку грудью равным образом выходя нате площадку.

Колесников был во трико равным образом майке.

– Три часа кобенилась, автор этих строк ее еле уломал, шелковица твоя милость звонишь!… – выпучив глаза, сообщил он. – Погуляй уже часик, че тебе? У меня поуже совершенно держи мази – вот-вот, равно кончено будет!

«Леночка единаче невыгодный разрешила ему!…» – прострелило у Витьки во голове. Бешеная весть одним пыхом затопила грудь. Может, пока что безвыгодный всегда потеряно?…

– Уматывай! – непременно сказал Витька Колесникову. – Хорош! Я свыше блудить отнюдь не буду!

– Ну, вновь полчаса, Витек…

– Все, Колесников!

Колесников сразу юркнул вслед дверь. Витька успел ухватиться во ручку равно рванул сверху себя. Колесников рысью высунул через двери босую ногу равно пнул Витьку на живот. Витька ахнул, равным образом выпустил ручку.

Дверь захлопнулась.

Витька повис для перилах равно выпустил меж пролетов длинную, тягучую слюну. Дыхание чрез судорога пробиралось наоборот во грудь, в качестве кого постойщик во раздолбленный дом. Из-за двери донеслось громкое кряк пружин. Это Колесников разложил диван. Витька понял – зачем.

Он подскочил ко двери равным образом принялся звонить. Звонок поорал, а впоследствии умолк – видно, Колесников выдернул провод. Тогда Витька стал давать под зад коленом на дверца да кричать:

– Ко-ле-со!… Вы-хо-ди!… Ко-ле-со!… Вы-хо… Дверь врасплох раскрылась, на волоске безвыгодный двинув Витьке объединение лбу. Колесников, взбешенный, стоял держи пороге.

Витька, безграмотный размышляя, ударил его во глаз. Тотчас Колесников звезданул Витьку на зубы, а после коленом во пах. Из Витьки в мгновение вылетели всегда мысли да чувства. Боль заполнила его сообразно самую пробку равным образом свернула на зародыш.

Присев возьми корточки, Колесников посмотрел, во вкусе Витька корчится, да покаянно сказал:

– Сам напросился, дурак…

Затем босые айда Колесникова ушлепали во квартиру.

Витька уже повалялся возьми полу, а если полегче – сел. Из разбитой цедилка нате подбородок текла кровь. Витька поднялся. Душа его была как бы футбольный мяч, выколотый зараз во нескольких местах да свистевший всеми дырками. На лестничной площадке во окне посередь двумя рамами у Витьки был тайник. Он достал с тайника сигарету равно поплелся вниз.

У подъезда Витька сел бери лавочку, освещенную окнами первого этажа, равно через пень-колоду закурил. Фильтр лип для окровавленной губе, пыхать было противно, хотя Витька до сей времени так же курил. Он думал в отношении Леночке Анфимовой, а думал не принимая во внимание всякого чувства. Он был косой припомнить ей Колесникова, всего только бы симпатия немедленно пришла ко нему да спасла его ото одиночества.

Но возлюбленный знал, что такое? Леночка малограмотный придет. Также дьявол понимал, ась? своей дракой от Колесниковым он, наверное, ажно отнюдь не остановил Леночку, а задом наперед – дал Колесникову вероятность разобрать у нее то, что симпатия безграмотный осмеливалась отдавать. Там, наверху, Колесников не долго думая скажет Лене: «Ну ну-ка живее! Телилась тогда три часа, по образу дура, а сегодня нынешний висельник пришел, равно времени далеко не осталось! Ложись скорей!» – особенно этими словами. И Леночка отнюдь не обидится, неграмотный уйдет, а сделает то, что-что некто приказывает. И даже если далеко не потому, в чем дело? с ветерком его любит, а потому, аюшки? сие – Колесников. Такая у Колесникова судьба. А у Витьки жребий другая. И что до нем, насчёт Витьке, Леночка равным образом малограмотный вспомнит. Так всегда.

Дверь подъезда бабахнула бери пружине, равно Витька поднял голову. Мимо него, отвернувшись, прошла Лена. Она уходила к себе одна, равно Колесников ее отнюдь не провожал. Витька глядел Лене вслед, на глубину улицы, самобытно освещенной синими фонарями. Когда Леночка едва скрылась, Витька нечаянно вскочил да побежал вслед ней.

Леночка оглянулась, безграмотный узнавая Витьку, равно пошла быстрее. Витька поравнялся со ней. Она испугалась, подавшись во сторону.

– Ленка, сие я, – сказал Витька.

– Господи!… – выдохнула Лена. – Ты чего?

– Давай мы тебя провожу… – неутешительно предложил Витька.

– Не надо, – ответила Лена равным образом отвернулась.

Витька потащился следом, сам по себе невыгодный предвидя зачем.

– Служкин, всех благ человеком, отвяжись, – слезно попросила Лена.

Витька безвыгодный ответил равным образом никак не отвязался. Они шли молча.

– Уйди, уйди, уйди! – одновременно закричала Лена да побежала. Витька также побежал. Лена остановилась равно разревелась. Витька затормозил поодаль. Он хотел ее утешить, же далеко не знал как.

Они добрались по ее дома. Лена вошла на подъезд, а Витька остался держи улице. Некоторое промежуток времени спирт стоял перед козырьком подъезда, да дальше как окаянный с коробочки распахнул двери, влетел во подход да услышал шаги Леночки ранее тремя этажами выше. В голове у Витьки вещь кувыркнулось, равно возлюбленный заорал возьми целый дом:

– Ленка Анфимова – ду-у-ура!…

Отклонение с темы

Служкин проводил самостоятельную работу во девятом «Б». Заложив пакши ради спину, возлюбленный вкрадчивой походкой перемещался повдоль рядов.

– Бармин, окосеешь. Петляева, вынь учебник изо парты. Тютин, отнюдь не не без; пирушка страницы списываешь. Поспелова, ваш покорнейший слуга у тебя сделано двум тетрадки отнял да третью отниму! Чебыкин, пишущий эти строки тебе честный говорю, что-то у Смирновой сущая абсурд написана, в такой мере что такое? никак не вертись. Деменев, твоя милость равно фамилию у Шахова в свой черед спиши – про честности.

На учительском столе высилась бокал конфискованных учебников равно тетрадей. Быстро развернувшись, Служкин рявкнул:

– Рукавишников, коли снова присест попытаешься натырить тетрадочка из мой стола, враз поставлю единицу, ясно?

Класс шумел, шептался, ерзал. На доске белели двоечка столбика вопросов ради самостоятельной: разночтение «а» равно план «б».

– Время! – в конце концов объявил Служкин равным образом стал цинически выдирать листочки из первых рук из-под рук ожесточенно строчивших учеников.

Собрав работы, Служкин раскрыл журнальчик равным образом сказал:

– Ну а сейчас выясним, как бы должно было огрызаться получи и распишись вопросы. Первый вариант, начальный урок – Поспелова.

Наугад вызывая девятиклассников, Служкин из трудом добился всех ответов, выставил десяток оценок равным образом спросил:

– И кто такой а получи по сию пору вопросы ответил правильно?

Над макушками девятого «Б» вкривь и вкось поднялась единственная рука.

– Овечкин – пять, – сказал Служкин, выводя на журнале пятерку, а листок отдавая Овечкину. – Вы дураки, – дружелюбно пояснил возлюбленный всем. – В плечах аршин, а сверху плечах кувшин. Вы но понимаете, зачем пишущий эти строки вновь всех вы малограмотный запомнил. Ну, таково из-за одной партой равным образом писали бы глаз получай глаз единодержавно вариант. Уж держи тройку-то натянули бы.

– Так ваша милость бы зараз сказали, Викторка Сергеевич!… – расстроенно закричал девятый «Б».

– Что я, себя враг, – усмехнулся Служкин.

– А автор сих строк не без; Демоном таково равным образом сделали! – счастливо смеясь, сообщил Шахов, равным образом Служкин, ухмыляясь, точно по мановению волшебного жезла выставил двойки Шахову да Деменеву на журнал.

– Дураков возьми сказки ловят, – почти хохотанье класса пояснил он. – Итак, записываем тему урока: «Исторически сложившиеся экономические регионы России».

Изнывая равным образом сетуя, девятый «Б» склонился по-над тетрадями.

– А вы, Витюня Сергеевич, сами-то бывали там, относительно в чем дело? нам рассказываете? – опасливо спросил Чебыкин.

– Кое-где бывал.

– А получай Черном море, относительно которое пишем, бывали?

– Черное серам большое, – правомерно заметил Служкин.

Девятиклассники начали кричать названия черноморских городов, на которые затесались Юрмала равным образом чего-то Красноярск.

– Викта Сергеевич, а свозите нас по всем статьям классом куда-нибудь бери юг! – попросил динамичный Чебыкин. – Вы но географ!

– Не-ет, братцы, – отказался Служкин. – Юг нам в ту же минуту невыгодный по мнению карману…

– Ну, слабо объединение карману, – согласился девятый «Б». – В вояж какой-нибудь… Вы как-никак хоть умри на походы ходите?

– Бывает, – кивнул Служкин.

– А как много килограммов сидор вам можете поднять? – расширив глаза, спросила Поспелова.

– Ну, килограммов триста, – шаляй-валяй ответил Служкин.

– А во какие походы вам ходите? – поинтересовался придирчивый равным образом полный Бармин согласно кличке Борман. – Пешком, на третий полюс alias в соответствии с речке?

– Люблю сообразно речкам сплавляться.

– У нас учительница в свою очередь на походы ходит, – сообщил Тютин. – Она обещала нас сводить, всего далеко не сводила.

– Витюха Сергеевич, сводите нас на поход!… – враздробь равно просительно заныли девятиклассники. – Сводите, победитель Сергеевич!… Ну пожалуйста! Сводите!… Пока тепло, в речку!…

– А школа? – озадачился Служкин.

– Да нас отпустят! Только рады будут избавиться!…

– Ну, автор подумаю… – нетвердо согласился Служкин.

– Нет! – до чрезвычайности закричал девятый «Б». – Физичка равным образом подумала! Вы по правилам обещайте! Мы вас всю географию выучим! Мы вполне година черкать будем молча, равно как у Розы Борисовны! Только обещайте!

– Давайте об этом впоследствии урока поговорим, – уходи получай компромиссное решение Служкин. – Мне а потребно вас до сей времени последний данные рассказать…

– Не хотим! Не хотим географию! – орали со всех сторон. – Расскажите нам отпустило ради походы, на которые ваша милость ходили!…

– А исторически сложившиеся экономические регионы?

– Мы у себя самочки объединение учебнику прочитаем!…

– Мне в одно идеал время девятый «А» поуже обещал неизвестно что подобное равно надул меня, как бы Кутузов Наполеона.

Возмущенный крик прокатился за классу.

– По девятому «А» людей далеко не судят, – куда произнес Овечкин.

– Ладно, сделаем так, – во всяком случае сдался Служкин. – Вы читаете пособие равно кайфовый второй день недели пишете самостоятельную. Вопросы будут сложные, сверху понимание. Кто напишет получай «пять» – тех беру во поход.

Он вздохнул, сел получи частный плита да начал рассказывать, на правах переворачиваются во стремнине байдарки да пороги валами смывают омнибус со катамарана, по образу объединение весне вздувшиеся реки ветвь вследствие лес, по образу зарастают лопухами летние перекаты, по образу скрипят по-над головами старые деревянные мосты, наравне парусят получи ветру палатки, равно как ночами горят красные костры получи черных крутых берегах, что во двенадцать часов дня обстановка дрожит надо раскаленными скалами, как бы на напряженных руках сгибается во гребке гребка равным образом какая великая глазом безвыгодный окинуть видна со вершины любого прибрежного утеса. Это была самая интересная география да на Служкина, равно в целях всех прочих. Прозвенел звонок, равно девятиклассники тучей облепили служкинский стол, забрасывая географа вопросами что до походе.

– Потом! Потом! – отмахивался Служкин.

– Витюха Сергеевич, вона каталог тех, кто именно пойдет во поход. – Овечкин просунул среди чужих локтей мятую бумажку со фамилиями.

– Во второй день недели узнаем, кто именно пойдет, – настоял получай своем Служкин.

Отлучение с мечты

В первый день недели потом первой смены во кабинете физики проходил педсовет. Служкин явился на числе первых равным образом занял заднюю парту. Кабинет понемножку заполнялся учителями. В основном сие были пожилые тетеньки со добрыми лицами равным образом бабье сословие средних планирование не без; размашистыми движениями да сорванными голосами. Пришли физрук равным образом двум физручки – целое трое сходные сверху лошадей, одетые на спортивные костюмы, со свистками нате груди. Молоденьких учительниц равным образом было порядком, хотя на их облике безграмотный хватало какой-то мелочи, оттого ажно самые симпатичные изо них вызывали охота просто-напросто накрепко пожать им руку.

Вошел директор, блестя очками. Затем, беседуя наряду вместе с этим вместе с двумя тож тремя учителями, вплыла Розуля Борисовна. Все расселись, голоса голосов затих, равно всего-навсего педсовет начался, на правах на янус постучали. Угроза понизив голос закипела.

– Прошу прощения, – направляясь по-под стены во глубина класса, как ни в чем не бывало сказала опоздавшая учительница.

– Педсовет про всех начинается во одно да в таком случае а время, Кирия Валерьевна, – ледяным тоном сказала Угроза.

Служкин вместе с интересом уставился получай Киру Валерьевну, которую давно этих пор пока что малограмотный встречал во учительской. Строгий вороной туалет да отточенная, надменная краса Киры Валерьевны малограмотный оставляли сомнения во ее праве запоздать для минуту, держи час, бери годик сверху весь педсоветы мира. Кируша Валерьевна села из-за соседнюю со служкинской парту равно спокойно раскрыла предварительно на лицо явный ревю мод.

Служкин никак не слушал, который говорили Угроза равным образом директор. Он послушно сложил обрезки равным образом глядел во окно. За окном стоял свежий осенний сутки да была видна только лишь бесконечная черта верхних этажей длинного высотного дома. Его верх во вкусе ватерлиния отсекала нижнюю доза сизого облака, которое медлительно ехало по небосклона. Облако напоминало авианосец, равно в фоне сего дрейфа профессия Киры Валерьевны выглядел особенно выразительно.

От созерцания профиля Служкина оторвало собственное имя, произнесенное Розой Борисовной. Служкин перевел взгляд.

– …вопрос из дисциплиной также овчинка выделки стоит баста остро, – говорила Угроза. – Я понимаю, зачем Тора Сергеевич невыгодный имеет никакого опыта педагогической деятельности. Но чай ранее прошел безусловный срок, ась? позволяет запросить касательно результатах. Учителя соседних классов жалуются нате непрестанный гвалт во кабинете географии.

Кабинет географии находился во тупике коридора, а близко от ним был лишь только состав истории. Историчка сидела со страдальческим выражением лица равным образом безграмотный глядела нате Служкина.

– На уроках географии жанр общения учителя со учениками чрезвычайно фриволен, – продолжала Угроза. – Учитель, невыгодный соблюдая дистанции, держит себя вровень вместе с учениками, вступает на перепалки, сидит получи столе, отклоняется с темы урока, конец грязно шутит, читает подтекстовка собственного сочинения…

Среди учителей послышался грохот да смешки. Служкин окаменел скулами, глядючи на никуда, же краем глазищи увидел, сколько тавр получи и распишись фоне авианосца держи некоторое минута превратился анфас.

– Естественно, который подобное манера держаться учителя провоцирует равным образом учеников. Следствие того – катастрофическое утеря невинности дисциплины да аспидски слабая успеваемость. А во пятницу ми сообщили, в чем дело? во ближайшем будущем Виктуся Сергеевич планирует до этих пор равно туристический круиз из девятым «бэ». Причем посоветоваться со администрацией некто отнюдь не счел нужным. Но на правах дозволяется дать возможность таковой поход? Я отнюдь не ставлю почти нерешительность туристический компетенция Виктора Сергеевича, однако ежели у него во путешествии хорош такая но дисциплина, в духе на школе, в таком случае сие может пришел конец катастрофой. Я невыгодный дам благо в подобное мероприятие.

Разделав Служкина, Угроза переключилась в другую тему. Озлобленный, багровый Служкин шель-шевель дождался конца педсовета равно за единый вздох ринулся для Угрозе.

– Свои доводы ваш покорный слуга ранее изложила, – строго сказала ему Угроза.

– Тогда, Заля Борисовна, изложите их равно тем ребятам, которые собирались уродиться со мной, – храбро заявил Служкин. – Я невыгодный хочу во их глазах быть, на правах они говорят, Обещалкиным за вашей вине.

Заля Борисовна осмотрела Служкина из головы вплоть до ног.

– По – вашей – вине, – разрозненно произнесла она. – И когда ваш брат безграмотный нашли на себя мужества посоветоваться об походе со мной, в таком случае найдите его, дай тебе самому разобрать кашу, которую, извините, заварили.

– С вами ваш покорный слуга невыгодный посоветовался потому, что-нибудь обещал побеждать на странствие как только тех ребят, который напишет получи «пять» самостоятельную, а самостоятельная полноте исключительно завтра, – пояснил Служкин. – И автор малограмотный идиот, воеже захватывать на туризм тех, который неграмотный способен ми подчиняться.

– Даже кабы они напишут самостоятельную получай «пять»?

– Они напишут ее для такую оценку, для какую ми короче нужно. Завышать оценку ваш покорнейший слуга далеко не собираюсь, да умалить дозволено всегда.

– У вам любопытный подступ для оценкам. Боюсь только, что-нибудь возлюбленный подходит вопреки со традиционным. Но видимо, ваша милость его энергично применяете, кабы разбирать по части количеству двоек сообразно вашему предмету.

– Количество двоек до географии у всех классов – или — или у девятого «вэ», который-нибудь ваш брат имеете на виду, – малограмотный имеет взаимоотношения ко моему походу не без; десятикратно – пятнадцатью учениками с девятого «бэ».

– Ошибаетесь, Витюля Сергеевич. Успеваемость по мнению предмету всякий раз зависит через учителя. Не случается хороших учителей, у которых однако ученики двоечники, поверьте моему опыту. Следовательно, клоп степень успеваемости говорит по части том, что-нибудь вам – бермудный педагог. И сим походом моя персона отнюдь не хочу строить плохому учителю ложную популярность. Благо ваша милость во этом преуспели да без участия турпоходов.

Мясная категория мамонтов

Будкин сидел вслед рулем равным образом будет хехекал, в некоторых случаях «запор» особенно чрезвычайно подкидывало получай ухабах. Усердно тарахтя, «запор» бежал за раздолбанной бетонной дороге. Параллельно бетонке тянулись рельсы, да некоторое момент по левую сторону мелькали заброшенные теплушки. За ними влажной сизой полосой лежала Кама. Небо было белое равным образом неразличимое, кажется его украли, всего только полупрозрачные столбы света, на правах руины, стояли надо просторной излучиной плеса. В текучем равным образом водянистом воздухе примерно растворился далёкий бечевник не без; бурыми кручами песка равным образом наклонный фермой отшвартованной землечерпалки. На реке бледно розовел уединенный бакен.

Бетонка равным образом рельсовый линия вели держи завод. Уже началась дамба, да снаряжение с дороги во голых низинах блестели плоские озера получи заливных лугах. В сих озерах заканчивался горло затона. Заросли кустов да редкие деревья повдоль обочины стояли голые, прохудившиеся, мокрые с холодной испарины утреннего тумана.

Служкин равно Надя сидели в заднем сиденье «запора». Надя держала Тату, одетую на пурпуровый комбинезон, а Служкин читал газету, которой была закрыта с птичьего полета сумка, зачем стояла у него возьми коленях.

– Будкин, – возмущенно сказала Надя, – неравно твоя милость возьми шашлыках будешь пить, мы наоборот из тобой никак не поеду. Пойду от Татой пешком.

– Фигня, – хехекнув, самоуверенно заявил Будкин. – Я за этой дороге полным накрест много единожды ездил. К тому но что такое? ми хорош со двух бутылок красного преступление нате троих. Это Витус мгновенно почти табльдот валится, при случае автор только ради хромка хватаюсь.

– Ну скажи ему что-нибудь, папаша! – Надя разъяренно взглянула в Служкина, да Служкин смущенно вздохнул.

– Пишут, зачем во бассейне Амазонки нашли секретную базу фашистов времен Второй мировой, – сказал он.

– И что дальше получи ней? – поинтересовался Будкин. – Секретные фашисты?

Будкин удар свернул держи фунтовый съезд, умыкающий на кусты.

– Цистерна, а во ней семнадцать тонн спермы Гитлера.

– К-кретин!… – не без; бессильным бешенством выдохнула Надя.

«Запор» продрался насквозь акацию и, поголовно обсеянный серыми листьями, аккуратно камуфляжем, выехал в площадку у берега затона. Площадку колоритно огораживала реденькая сад высоких тополей. Площадка была голая да синяя через шлака. Посреди нее по-над углями стоял заржавелый мангал, валялись ящики. Вдали во затоне виднелся лайнер – белый-белый, вплавленный на черную да неподвижную воду, без затей эффектный для фоне окружающей хмари, походивший бери спящего единорога. Все вылезли с машины: Будкин хитрожопо вынул открыто Тату, а Служкин век корячился со своей сумкой.

– Ну равно аюшки? на этом месте хорошего? – безнадежно огляделась Надя.

– Традиция у нас – снедать шашлыки особенно держи этом месте, – пояснил Будкин. – Летом тогда хорошо, травка всякая. Мы сверх трусов купаемся – ни души нет.

– Только возьми сие у вы ума равным образом хватает…

– Надя, а автор приехали? – спросила Тата.

– Приехали, – убито вздохнула Надя.

Тата присела равным образом основные принципы колупать лопаткой кучно стертый шлак.

– Так, – практично распорядился Будкин. – Сейчас я, равно как археологический ирокез, пойду вслед дровами, а ты, Надюша, доставай мясцо изо уксуса да насаживай возьми шампуры.

– Я тебе домохозяйка, аюшки? ли? – возмутилась Надя.

– Надю-ша, неграмотный спорь! – шаловливо предостерег ее Будкин, обнимая следовать талию равно чмокая во щеку. – Мужчина соглашаться из-за мамонтом, девушка поддерживает огонь.

– Кто здесь мужчина-то? – вместе с презрением спросила Надя.

– Поговори ми еще! – прикрикнул сверху нее Будкин. – Хоу!

Он метнул на серебристый тополь чуточный туристический топорик. Топорик толково тюкнул, впиваясь на ствол. Будкин нырнул во машину, включил бери полную мощь замонтированный магнитофон, а в рассуждении сего развинченной, боксерской трусцой, невыгодный оглядываясь, побежал вслед топориком равным образом на рощу.

– Хам, – заметила Надя, подняла сумку равно понесла для мангалу.

– Папа, а мелис никак не копается, – сказала Тата.

– Да нелёгкая от ним… Пойдем скорее нате корабли смотреть, – предложил Служкин. – Давай садись ми для шею.

– Не урони ее! – издалека крикнула Надя.

С Татой получи плечах Служкин вышел для тракторную колею равным образом двинулся для кораблям.

– Папа, а гораздо Будкин пошел?

– На охоту следовать мамонтом. Он его нате шашлык порубит, матерь пожарит, равно автор съедим. Мамонт – сие пахидерм экий дикий, волосатый.

– А ему слишком будет?

– Нет, что-нибудь ты, – успокоил дочку Служкин. – Он специальной породы – мясной. Когда его в шашлык рубят, симпатия всего смеется.

– А отчего автор сих строк его безвыгодный видели, в некоторых случаях нате машине ехали?

– Ты отнюдь не видела, а мы смотри видел. Они всегда мелкие, шашлычные-то мамонты, – размером не без; нашего Пуджика.

– А Пуджика позволяется получай шашлык порубить?

– Конечно, – заверил Служкин. – Только про сего его потребно бесконечно откармливать отборными мышами, а спирт у нас ест одну лапшу равно картошку.

Служкин дошел вплоть до ближайшего катера. Катер лежал нате боку, уткнувшись скулой во шлаковый террикон – можно подумать спал, положив перед щеку взамен грабли всю землю. Красная окраска для днище облупилась, обнажив ржавчину, открытые глаза глядели сверх головы Служкина, мачты казались копьями, недружелюбно вонзенными на органон сраженного мамонта.

– А что такое? корабли получи и распишись земле делают? – спросила Тата.

– Спят. Они по образу медведи – получи зиму выбираются в бережок равно засыпают. А по весне проснутся да поплывут – на Африку, бери реку Амазонку, для Южный полюс. А может, равно на Океан Бурь.

– А автор сих строк держи них будем плавать?

– Обязательно, – заверил Служкин.

С Татой нате плечах симпатия поднялся повыше в соответствии с осыпи. За катером получи мелководие лежала брошенная баржа, зачерпнувшая воду бортом, вроде ковшом. За баржей тянулись стапеля равно груды металлолома. Темнели неподвижные краны. Заводские корпуса были в соответствии с случаю воскресенья тихие равным образом скучные. Вдали у пирса стояла магазин «ракет», издалека похожих получи свирели. В черной, неподвижной воде затона промежду желтых листьев отражалась спуск берега не без; фигурной шкатулкой заводоуправления наверху.

Служкин посмотрел на другую сторону равным образом увидел, что-то мангал сейчас дымится, а Будкин равно Надя рядышком сидят бери ящике. По жестикуляции Будкина было понятно, почто возлюбленный рассказывает Наде что до чем-то веселом. По воде поперед Служкина донесся Надин смех. Непривычный про него взрыв хохота – взрыв хохота смущения равным образом удовольствия.

Кириена Валерьевна

Служкин сидел на учительской равным образом заполнял журнал. Кроме него, на учительской снова четверо училок проверяли тетради. Точнее, проверяла всего одна красивая Кириена Валерьевна – водила ручкой в соответствии с кривым строчкам, черт знает что черкала, с отвращением морщилась, а три отдельные люди училки – старая, пожилая равным образом молоденькая – болтали.

– Я вчера, Любовь Петровна, во очереди простояла равно далеко не посмотрела шестьдесят вторую серию «Надеждою жив человек», – пожаловалась пожилая. – Что после этого было? Урсула узнала, что такое? доченька беременна?

– Нет, вновь отнюдь не узнала, – рассказала старая. – Письмо-то Фернанда изо шкатулки выкрала. Аркадио на больницу попал, да нонче некто был получи операции, симпатия его одежду обшарила да нашла ключ.

– Так однако Хосе шкатулку забрал ко себе…

– У него а эта… в качестве кого ее?…

– Ребека, которая Амаранту отравила, – подсказала молодая.

– Вот… Ребека но у Хосе остановилась подина чужим именем, а некто ее где-то равным образом малограмотный узнал задним числом пластической операции.

– Почему? Он но подслушал ее беседа из Ремедиос…

– Он только лишь оборона Аркадио успел услышать, а попозже ему господин Монкада позвонил равно отвлек его.

– Я бы получи месте Аркадио сего госпожа нате флютбет безвыгодный пустила, – призналась пожилая.

– Это потому, сколько мы, русские, такие, – пояснила старенькая. – А они-то нас нет слов какое количество единожды вернее живут? Там в такой мере неграмотный принято.

– Еще бы безграмотный лучше! – возмутилась новобрачная училка. – Фернанда – простая медсестра, а у нее жилище какая?

– Она но держи содержании у сего американца, – осуждающе заметила старенькая.

– Я бы равно самоё пошла получи и распишись такое содержание, – мечтательно заметила молодая. – Кормит его одними обещаниями, равно в большинстве случаев ничего…

Служкин закрыл журнал, поставил во секцию равным образом начал одеваться.

На улице поуже темнело, накрапывал дождь, палая крона плыла до канаве, в духе порванное на клочки письмо, на котором латона объясняло, с каких щей оно убежало для другому полушарию. Служкин закурил около крышей крылечка, смотря получи светящуюся мозаику окон после серой акварелью сумерек.

Сзади хлопнула дверь, да получи крылечко вышла госпожа Валерьевна. В одной руке у нее была сумка, раздутая ото тетрадей, на другой породы руке – сочиненный зонтик.

– Подержите, пожалуйста, – попросила она, подавая Служкину сумку.

– Тяжелая, – заметил Служкин. – Может, вас помочь донести?

– Я на носу живу.

– Это равно как понять?

– Как хотите, – хмыкнула Кируша Валерьевна, выпалив зонтом.

– Хочу вам проводить. – Служкин выбросил окурок, равно оный зашипел через досады. – Давайте ми равным образом зонтик тоже, а самочки возьми меня перед руку.

Кируша Валерьевна, поджав губки, отдала зонтик равным образом несложно взяла Служкина подина локоть. Они сошли не без; крыльца.

– Отгадайте загадку, – предложил Служкин. – Моя четырехлетняя дочка сочинила: открывается-закрывается, шляпчонка ломается. Что это?

– Зонтик, – насухо сказала Кирена Валерьевна. – Я бы малограмотный подумала, который у вы уж такая взрослая дочь…

– Так почто ж, человек-то ваш покорнейший слуга еще пожилой… – закряхтел Служкин. – А у вы кто-нибудь есть? Сын, дочка, внук, внучка?…

– То вкушать вы интересно, замужем автор этих строк тож нет?

– А неужели сорная злак не пропадет какой-либо мужчина, так чтобы ему сие было невыгодный интересно, особенно ежели спирт красив равным образом исключительно умен?

Кируся Валерьевна невзыскательно улыбнулась.

– Не замужем. – Она дерзостно посмотрела для Служкина.

– Я приближенно равно надеялся. А который-нибудь дисциплина ваша милость ведете?

– Немецкий.

– Когда-то да ваш покорный слуга изучал на университете немецкий, – вспомнил Служкин. – Но неотложно во голове осталось всего «руссиш швайн» равным образом «хенде хох». Не подскажете, равно как не без; немецкого переводится сонет: «Айне кляйне поросята повдоль по части штрассе шуровал»?

Кирена Валерьевна засмеялась:

– Вы что, литературу ведете?

– Географию, не обессудь господи.

– Точно-точно, припоминаю. – Она сомнительно кивнула. – Что-то относительно вам говорили держи педсовете… Стихи ваш брат какие-то, кажется, ученикам читали, да?

– Жег глаголом, истинно назвали балаболом, – согласился Служкин.

– В самокритичности вы отнюдь не откажешь.

– Посмеяться надо из себя – получается забрать этой внутренние резервы других, – назидательно изрек Служкин. – Это отнюдь не моя персона сказал, а прочий огромный поэт.

Они остановились у подъезда высокого девятиэтажного дома.

– Мы пришли. – Кирия Валерьевна забрала сумку равным образом зонтик. – Спасибо.

– А автор сих строк еще, Кира, видишь приближенно а прогуляемся? – спросил Служкин.

– А вы ты да я пили нате брудершафт?

– А аль сие трудно? – улыбнулся Служкин.

– Что ж, ужотко хорошенького понемножку видно, – усмехнулась Кира. – Как по малой мере тебя?… Витя? До свидания, Витя.

Она развернулась равным образом вошла во подъезд.

Проблемы на памяти

Служкин во длинном черном плаще равно кожаной кепке, от черным зонтом надо головой шагал во садик из-за Татой. Небо завалили шаляй-валяй слепленные тучи, во мембрану зонта стучался дождь, равно как пожизненный волнение мирового эфира. Служкин никак не полез чрез дыру, а чинно обошел палисадник да вступил получи и распишись территорию садика со главного входа. Под козырьком крылечка спирт увидел Лену Анфимову от Андрюшей.

– Привет, – сказал Служкин. – Вы в чем дело? после этого стоите?

– Да видишь зонтик сломался, – покаянно пояснила Лена. – Теперь ждем, нет-нет да и моросит пореже станет…

– Ну, ко зиме распогодится, – пробормотал Служкин, поглядев нате небо. – Давай пишущий эти строки вам почти своим зонтом провожу.

– Может, Тату первоначально заберешь? Нам получи остановку надо…

Служкин посмотрел держи часы.

– Успею еще, – заверил он. – Времени завались.

Он подставил локоть. Лена, улыбнувшись, взяла его по-под руку. Они мешкотно двинулись ко воротам. Лена вела Андрюшу.

– Расскажи мне, Лен, в качестве кого уж на что твоя милость поживаешь, – попросил Служкин. – А так опять-таки аз многогрешный беспричинно нисколько да неграмотный знаю.

– Да мне, Витя, нет причины рассказывать. – Лена пожала плечами. – Нет у меня околесица интересного. Как замуж вышла, приблизительно с декрета на декрет, да вместе с утра накануне вечера готовлю, стираю, глажу, прибираю, вслед Олей равно Андрюшей смотрю… Я полоз да хозяйка стала забывать, что-нибудь пишущий эти строки человек, а безграмотный орудие хозяйственная… В лента сейчас три возраст безвыгодный была…

Лена неграмотный жаловалась, попросту рассказывала так, по образу есть.

– Могу удалять тебя во кино, – бравурно заявил Служкин, до сего поры неграмотный перестроившись получи языкоблудие Лены. – С превеликим удовольствием…

– Нет, Витя, моя особа но малограмотный напрашиваюсь… – Лена помолчала. – Мне некогда, правда да на пороге мужем неудобно.

– А который у тебя муж? Какие у вы отношения?

Служкин отдал Лене зонтик, подхватил Андрюшу, перенес его вследствие канаву за мосткам равно подал Лене руку. Лена оперлась по отношению нее тяжело, неумело, как бы в рассуждении перила.

– Он у меня работает шофером. Дома немножко иногда – постоянно возится из автобусом. А отношения?… Какие могут оказываться отношения? Пока Андрюша безвыгодный родился, эдак в некоторой степени до этого времени имелось. А безотлагательно тот и другой тянем лямку. Тут ужак невыгодный давно отношений. Живем спокойно, ну-ка равно ладно. Поздно уж как бы выгадывать, истинно да далеко не умею я…

– Денег-то дьявол бессчетно зарабатывает? – в простоте души спросил Служкин. – Я слыхал, водители попросту мешками их таскают.

– А пишущий эти строки слыхала, почто учителя, – сказала Лена, равным образом они рассмеялись.

– А вышла твоя милость за любви? – напрямую спросил Служкин.

Лена, поперек обычному, неграмотный смутилась. Видимо, ради нее сие было беспричинно но далеко, в качестве кого двойки в соответствии с рисованию.

– По любви. Только какая разрыв теперь?

– Лен, скажи, – помолчав, попросил Служкин. – А нежели у тебя кончился оный школьный любовные отношения со Колесниковым?

– Разве твоя милость отнюдь не знаешь? – удивилась Лена. – Ты а дружишь не без; Веткиной… Хотя, во общем, да повествовать шелковица нечего, – Лена пожала плечами. – Ничем. Дружили затем школы полгода, следом некто на армию ушел. Я вначале писала ему, ждала. Потом разучиваться начала. Потом со Сашей познакомилась – со будущим мужем. Вот так. А Колесников как и отнюдь не особенно переживал. На моей свадьбе напился, во всех отношениях надоел своими армейскими историями, для каждой девчонке приставал…

– А опять-таки ты да я по всем статьям классом со таким благоговением относились ко твоему роману вместе с Колесниковым! Как же, десятиклассник, для машине ездит – равно нашу Ленку Анфимову любит!…

– Только ко машине ваша сестра равно испытывали уважение, – улыбнулась Лена. – Глупые целое были… Сейчас у мужа автобусик целый, начинай равным образом что?

– Н-да-а… – протянул Служкин. – Как-то однако это… Вроде бы в своё время огромное важность имело, а оказалось – ерунда. И останется только лишь минорно шутить. Ты а самая красивая девчуга во классе была… Все думали, аюшки? ананасы во Париже наворачивать будешь…

Лена символически покраснела.

– Гм, гм, – стесненно покашлял Служкин. – А ваш покорнейший слуга ведь, Лен, беспричинно во тебя неравнодушен был…

– Я знала, – засмеялась Лена. – Да равно огульно группировка знал.

– И тебе неграмотный какая жалость меня было, когда-когда твоя милость со Колесниковым крутила?

– Нет, – добродушно сказала Лена. – Тогда все же казалось, что-то просто-напросто до данный поры сколько стоит желать будет. Не ценили, когда-когда любят. Маленькие были.

Они шли по-под рощицы старых, высоких сосен, вклинившейся во новую застройку. Подлесок в этом месте был вытоптан детьми равным образом собаками. Андрюша, пользуясь тем, почто первый план мамы отвлекает дядища от зонтиком, брел соответственно лужам, поднимая сапогами черные буруны. Показалась автобусная задержка – голая банкет возьми обочине шоссе.

– Я вы посажу сверху автобус, – сказал Служкин.

Они молчали, вглядываясь на призрачную, дождливую перспективу дороги, отколе во брызгах, шипя, вылетали легковушки равно проносились мимо, стрелой закручивая морось. Служкин переложил чхатра во другую руку равным образом немножечко приобнял Лену, можно представить хотел ее капелька согреть.

– Андрюша, встань ко ми поближе, – велела Лена, подтаскивая сына следовать руку. – У тебя равно в такой мере башлык еще промок…

– А помнишь, вроде нас цифра лета Чекушка сватала? – спросил Лену Служкин. – Всегда сажала следовать одну парту…

Лена неудовлетворительно улыбнулась.

– Скажи, Лен, а вишь тогда, для дискотеке, твоя милость меня право поцеловала тож нехотя во темноте ткнулась?

– Не помню, – удивленно сказала Лена да засмеялась. – Витя, а сие безграмотный твоя милость подсунул ми на пост записку возьми Восьмое марта?

– И автор неграмотный помню, – честный ответил Служкин. – А твоя милость помнишь, наравне сверху День Победы нам в паре давали произносить «Жди меня»?…

– А твоя милость помнишь?…

Лена неспешно менялась – утомление равным образом смирение уходили от ее лица, казалось, сколько солнышко резво покажется ради глухих туч. К ней инда вернулось только в чем дело? не забытое школьное охмуреж – симпатия недоброжелательно коварно глянула нате Служкина, наравне встарь глядела, минуя мимо него на школьном коридоре. Служкин равным образом самовластно оживился, стал смеяться, жестикулировать да безграмотный заметил автобуса.

Они синхронно замолчали, не без; какой-то обидой смотря держи открывающиеся двери. Лена сникла. И против всякого чаяния Служкин наклонил зонтик вперед, отгораживаясь им с автобуса по образу щитом, да неприлично прижался губами ко холодным равным образом твердым губам Лены, забыто вздрогнувшим во поцелуе.

– Иди, – сказал он. – Мы во всяком случае пока что увидимся…

Покачивая тяжелым задом, сарай уполз по мнению шоссе. Служкин задумчиво пошагал обратно. Он шел минут пять. Вдруг встрепенулся, амором захлопнул зонтик да бросился бегом. Дождь плясал получай его кепке, лещадь ногами взрывались лужи, полы плаща болтались, на правах оторванные. Служкин бежал не таясь при помощи газоны, от грязь, прыгал надо канавами, проскочил на дыру во заборе кругом садика да влетел на раздевалку.

Тут было сделано пусто. Дверь на группу была раскрыта, равным образом Служкин остановился нате пороге. В дальнем углу зала ради столом сидела равным образом нечто писала воспитательница. На маленьких столиках к истоку ножками лежали маленькие стульчики. Свежевымытый павел блестел. Тата – одна-единственная – строила изо больших фанерных кубов кривую башню. В своем зеленом платьишке сверху фоне желтого линолеума симпатия казалась последним живым листком среди осени.

– Тата!… – охрипнув, позвал Служкин.

Тата оглянулась, помедлила равно безмолвно кинулась для нему чрез полный зал. Служкин непроизвольно присел получи и распишись корточки, поймал ее равным образом прижал ко грязному плащу, ко мокрому лицу.

– Тата, аз многогрешный значительнее ввек малограмотный опоздаю… – прошептал он. – Честное слово, никогда… Честное папино…

Выпускной близкие отношения

К утру газоны становились седыми, а пятый океан каменел. Люди шли через твердую, кристальную прохладу, по образу чрез непрекращающийся линия вращающихся стеклянных дверей. На заре до Речникам метлою проходился бриз равным образом обдувал тротуары, вследствие того городище казался приготовленным для зиме, по образу покойник ко погребению. Но снега по сию пору далеко не было. И гляди примерно стронулось само эпоха – основной пороша хлынул наравне первые деньги потом долгого, молчаливого горя.

Служкин ходил наведать Сашеньку, хотя неграмотный застал ее в работе. У него покамест оставалось один вместе с половиной часа свободы впредь до конца смены во садике, равно возлюбленный отправился попутешествовать по затона, вглядеться в корабли.

Снег валил кучно равно плотно, что его скидывали свысока лопатами. У методический Служкин нечаянно увидел продрогшего, танцующего в месте Овечкина со сугробом бери голове.

– Какими судьбами? – задержавшись, поинтересовался Служкин.

– Человека жду… одного… – проклацал зубами Овечкин.

– В мае западать получи любовь надо, – посоветовал Служкин.

На мосту на ржавые бока понтонов трудно толкалась стылая вода. Понтоны раскачивались, дощатые трапы в обществе ними злобно грохотали.

Затон, вплоть забаррикадированный кораблями, походил для какую-то стройку. Мачты, антенны, стрелы лебедок торчали по образу строительные леса. На крышах да палубах фирн лежал ровными пластами. Иллюминаторы смотрели получи Служкина невидяще, рассеянно, исподлобья, на правах смотрит человек, тот или иной едва уснул, хотя нечаянно зачем-то открыл глаза.

Служкин остановился у навеса лесопилки, подо которым понуро качался равным образом позвякивал цепями тельфер. В белой мгле Кама выделялась контрастной черной полосой, ибо что-нибудь снег, падая получай воду, самобытно исчезал. Служкин стоял, курил равным образом разглядывал высочайший равным образом тяжеловесный носишко ближайшей самоходки, у которой на клюзах торчали якоря, как украшение на ноздрях быка.

На дорожке изо снегопада появился крошечный занесенный человек, да Служкин от удивлением узнал на нем Машу Большакову изо девятого «А».

– Маша, ку-ку, – окликнул спирт ее.

– Ой, Викта Сергеевич!… – Марианна инда испугалась.

– Ты ась? после этого делаешь?

– К папе ходила. Мама просила ему записку отнести.

– Это далеко не тебя затем у пешеходный Овечкин дожидается?

– Меня, – покраснев, созналась Маша.

– Э-эх, жаль, – вздохнул Служкин. – А пишущий эти строки хотел проводить…

– До анадромный единаче далеко, – игриво ответила Маша.

Они медлительно форвард рядом, отнюдь не смотря побратим получи друга. Наконец, далеко не выдержав, Марианна подняла нате Служкина зенки равным образом улыбнулась:

– А вас который тогда делаете, Викторка Сергеевич? Только безвыгодный врите.

– Да шиш никак не делаю. Шляюсь. Чего ми тогда делать? Хожу равно вспоминаю времена, при случае самовластно девочек дожидался.

– А отчего нате заводе?

– Ну… равно как сказать… Хотел отведать единовластно теплоходик, ради кто питаться ась? вспомнить. «Озерный» называется.

– Я на кораблях безвыгодный разбираюсь… А почто у вам ради история, Витя Сергеевич, которую ваш брат вспоминаете?

– История моей последней школьной любви, – имеет принципиальное значение пояснил Служкин.

– Расскажите, – притворно улыбаясь, предложила Маша.

– Ой, Машенька, – заныл Служкин. – Это событие архи старая. Она длинная да скучная, со слезами равно мордобоем. Тебе склифосовский неинтересно.

– Очень интересно, Витя Сергеевич! – ретиво заверила Маша.

– Ну, ладно, – порядком согласился Служкин равным образом полез из-за сигаретами. – Было сие во июне, рано или поздно аз многогрешный окончил десятый категория равным образом шли выпускные экзамены, – начал он. – Дружил пишущий эти строки если на то пошло со одноклассницей. Красивая девчужка была, однако темперамент – спаси господи! Вздорная, склочная, задиристая – тех же щей да пожиже влей Ясира Арафата. Звали ее Наташа Веткина, а имя – не мудрствуя лукаво Ветка. Дружили я давно, одначе нуль особенного: так, гуляли, болтали, во искусство кино ходили, целовались потихоньку. А после этого в качестве кого дошло накануне всех, который лихо навечно расстаемся, в такой мере равно заводиться начали, нервничать. Ну, я-то до сей времени вместе с детства светлая голова был, лежал себя спокойненько получай диване. А Ветка, видно, решила подина завершение зажулить кус покрупнее равным образом завела связь от другим нашим одноклассником. Звали его Славкой Сметаниным, а имя была, конечно, Сметана. Он был малолеток видный, отличник, да нич-чегошеньки из себя отнюдь не представлял. Смотрю, во общем, сие я: Ветка со Сметаной весь круг праздник сойдет рассекает. Что, думаю, ради блин? Попытался моя особа Ветке мозжечок прочистить, возлюбленная да ляпнула мне: безвыгодный суйся, мол, равным образом вали отсюда. Я, понятно, разозлился благородно. Ну, думаю, жаба, твоя милость у меня покукарекаешь еще.

И видишь был у нас проверка в области химии. Подхожу пишущий эти строки сие наутро для школе равно вижу, который Ветка со Сметаной лещадь ручку прется. Я за единый вздох понял: нынче согласно правилам чья-то рождение хорош пролита. Химичка нам стойло открыла равным образом черт знает куда ушла. Ветка в свой черед учесала. Сидим я на кабинете вдвоем: пишущий эти строки равно Сметана буква дурацкая. Я желчь коплю. Сметана тетрадку свою от билетами читает. А приходится сказать, сколько на кабинете книжка был здоровенный поучающий стол. Сверху кафелем выложен, в надежде кислотой неграмотный попортить, а около великоватый неподвижный вытяжной шкафик вместе с трубой наверху. Я весь прикинул, обмозговал, впоследствии встал, тетрадку у Сметаны с рук хвать, получай таковой пища скок, так точно равным образом запихал ее во трубу. Сметана озверела, спервоначалу из-за мной посреди парт погонялась, позже полезла на шкап ради тетрадью. И всего симпатия во вытяжной буфет проникла, аз многогрешный тута а подскочил, дверку у шкафа закрыл да запер со всей силы для шпингалет. А впоследствии вышел изо кабинета да янус защелкнул.

Вот равным образом момент экзамена наступило. У кабинета орава мнется. Подгребает экзаменационная комиссия, открывает дверь, вваливается на кабинет… А дальше таковой блаженный нате столе во стеклянном шкафу сидит, равно как страховидный во аквариуме. Учителя зараз на визг, остальных со смеху скосило. И костяк – хлопчик сам черт отворить безграмотный может, что-то около аз многогрешный его засобачил. Пока слесаря искали, полшколы на химию поржать прибежало. А ми же, чудотворцу равно выдумщику, ни трепотня безграмотный говоря сообразно химии тройчатка впечатали равным образом из экзамена подо сиденье коленом. Я далеко не стал переживать, только лишь радовался, рано или поздно вспоминал, в качестве кого Ветка позеленела.

Марианна смеялась. Ободренный, Служкин заливался соловьем.

– Тем а в вечернее время сижу моя персона дома, предисловий звонок во дверь. Я всего только калитка открыл, а ми Ветка приёмом сообразно морде тресь!… Но ваш покорнейший слуга – воробышек стреляный, мы вмиг присел. И возлюбленная со итого размаха рукой по мнению косяку в качестве кого засадила, хоть всё здание вздрогнул! Тут получай грохотание моя мамуся во предбанник выбегает. А мамулечка моя любовь любила, в отдельных случаях во регулы ко ми девочки приходят. Схватила возлюбленная Ветку да держи кухню поволокла. Сразу чай, конфеты, до сей времени такое. Говорит мне: познакомь, мол, Витя, из девушкой… Меня, естественно, дьявол следовать чесалка дернул. Такая да сякая, говорю, моя невеста. От сих слов Ветка с грехом пополам безграмотный задымилась. Ну, напиток допила, от мамой моей попрощалась цивилизованно равным образом ушла, а держи меня да безвыгодный взглянула. Так, думаю, Тора Сергеевич, ожидает тебя схватка отнюдь не для славы, вследствие жизни возьми земле.

Служкин есть паузу, закуривая. Маша, улыбаясь, ждала продолжения. Они пошагали дальше. Сигарета изумительный рту у Служкина дымила, равно как крейсерская труба.

– В праздник выпускного бала вручили нам на торжественной обстановке аттестаты. Дальше на культурной программе значилось покатывание сверху теплоходе. Загнали нас, выпускников, бери настоящий вона «Озерный». Здесь дискотека, свейский стол, прочий дребедень. Погода без труда золотая! И поплыли мы, значит, сверху прогулку. В салоне рок играет, всё-таки пляшут. А Ветка, зараза, всю отойди только лишь со Сметаной да танцует. Если а автор ее приглашаю, ведь ми непристойные движимость руками да пальцами показывает. Отозвал аз многогрешный ее на сторонку да спрашиваю: в чем дело? такое? Она на смену ответа сорвала у меня вместе с головы бейсболку равно после бортик кинула. Совсем больно ми стало, ушел я. А когда-никогда вернулся наоборот во салон, идеже пир бушевал, в таком случае взял со стола банку из майонезом равным образом сел поблизости со Сметаной. Раз контия Ветка со мной никак не хочет, в таком случае со Сметаной неграмотный сможет. Улучил пишущий эти строки момент, при случае Сметанин, скотина, после колбасой потянулся да сиденье особенный приподнял, равно вылил ему бери кресло полбанки. «Теперь, – говорю, – твоя подпись безграмотный Сметанин, а Майонезов», – равно ушел. А Сметанин на правах приклеился для месту. Ветка его тащит танцевать, а симпатия только лишь улыбается равным образом говорит, зачем ходуля болит.

Тут паровоз отечественный причалил ко берегу, с намерением мы, значит, на лесочке порезвились. Сошел для взморье равным образом я. Через некоторое промежуток времени подруливает ко ми Ветка: все цветущая, улыбается. Отойдем, говорит, получи минутку. Ну, отошли мы, равно далеконько отошли. Только остановились получи и распишись полянке, возлюбленная равным образом набросилась бери меня, на правах Первая Конная получай синежупанников. Разворачивается равным образом не без; маху ми на протез р-раз!! Я всего-навсего зубами лязгнул. А от иной стороны поуже вторая снаряд летит. Я Веткину руку успел поймать. Тут равным образом мы со злости стукнул ее на поддыхало – симпатия наполы согнулась. Жалко ми ее стало, дуру. Поднял моя особа ее, отряхнул, извинился да инверсно потащил. Выходим автор сих строк под конец сверху прибрежье – да ась? же? Пароход-то отечественный – ту-ту! – уплыл! Так да остались автор на лесу.

– И что, получи и распишись выхлопной ассамблея безграмотный попали? – изумилась Маша.

– Нет, конечно. Я сориентировался: накануне ближайшей пристани километров десять. А в чем дело? делать? Потащились. Пока путем всякие буреломы лезли, что Дерсу Узалы, быстро концерт наступил, мокропогодица испортилась, накрапывает хлынул. Вымокли. Но здесь нам повезло. Шли мимо какого-то котлована, равным образом тама возьми краю абзетцер стоял. Не плыть но нам по-под густо всю ночь! Залезли во кабину. Я на стул сел, симпатия ко ми получи и распишись колени хлопнулась. Обогрелись, обсохли. Я Ветку конфетами угостил, которые получай банкете в соответствии с привычке со стола стырил. Ветка почитай отмякла. И тутовник во вкусе давайте автор вместе с ней целоваться! Всю Никта целиком целовались! Только чисто задницей своей великий писатель земли русской симпатия ми всегда бежим отсидела – сие меня равным образом сгубило. Часа на цифра утра, в духе светать начало, порешили пишущий сии строки опять во тракт тронуться. Ветка первая с кабины выскочила. И на срок моя персона разминал занемевшие ноги, возлюбленная схватила какую-то палку равным образом всунула ее на ручку дверцы – заперла меня, значит, во кабине, змея! А самоё как ни в чем не бывало одна пошагала.

Я орал-орал, янус таранил-таранил – ни ложки невыгодный выходит. Тогда осерчал я, вырвал какую-то железяку равным образом разбил окно. Выпрыгнул, ага неудачно. Упал для поддон котлована равно вывихнул ногу. Ну, беда! Выполз наверх, рыча, выломал себя дубину суковатую да от ней поковылял, в качестве кого Мересьев. Ветку докумекать контия равным образом отнюдь не мечтал.

Доплелся вплоть до деревни, пришел для пристань. Ветки нигде нет. А, думаю, кила из тобой, старуха дура. Купил билет, туточки «ракета» подходит. Погрузился я, сижу, гляжу. И вижу, что такое? в духе чертяка с табакерки появляется сверху пристани моя Ветка равным образом начинает убеждать контролершу, чтоб ее не принимая во внимание билета бери граница взяли. Денег-то получи сезонка у нее нету! Я, равно как породистый человек, не без; парохода под сукно – равным образом на кассу. И на срок автор этих строк получай своих полутора ногах ковылял, «ракета» наша стартовала! Следующая лишь чрез высшая оценка часов. А да мы от тобой от Веткой ранее устали во вкусе сволочи, пусть даже браниться сил нет. Ушли автор следовать деревню, нашли песчаную косу, купались, загорали. Ветка тихая-тихая была, виноватая, добрая. В конце концов дождались автор следующей «ракеты», сели. Ветка всю с дороги спала у меня получай плече. Приплыли, сошли получи пляж родной. Лодыжка моя распухла, болит, на честном слове ступаю. С грехом фифти-фифти довела меня Ветка предварительно дому, всю с дороги поддерживала. У подъезда стали прощаться. И всего только автор хотел засосать ее напоследок, возлюбленная ка-ак пнет меня на больную ногу! Я бери спину брык, заорал равным образом ногами засучил. А возлюбленная убежала. Больше наша сестра со ней далеко не виделись.

Служкин замолчал.

– Никогда?… – из сочувствием, осторожный спросила Маша.

– Никогда, – неутешительно подтвердил Служкин.

Мария задумалась. Они вместе ранее подошли для наплавному мосту. Марина покачала головой равным образом призналась:

– Вы круглым счетом рассказывали, Виктуся Сергеевич, – ваш покорнейший слуга будто бы искусство кино смотрела. Никогда бы малограмотный подумала, который приближенно бывает…

– А беспричинно да неграмотный бывает, – улыбнулся Служкин. – Я до этого времени сочинил, так чтобы тебе неинтересно безвыгодный было.

Мария остолбенела. Служкин, улыбаясь, погладил ее объединение голове.

– Дальше шагом марш одна, а автор этих строк постою, – сказал он. – А в таком случае меня Овечкин приревнует.

Градусов

Прозвенел звонок. Служкин, распихав плотную кучу девятого «В», толпившегося у двери кабинета, не говоря ни слова отпер стопор равно взялся ради ручку. Ручка была мокрая. Вокруг романтически заржали.

– Это безграмотный да мы со тобой харкнули в ручку! Мы неграмотный знаем кто! – закричали мгновенно со нескольких сторон.

В кабинете Служкин положил толстяк получи и распишись собственный кормежка равным образом долго, тщательно вытирал ладошка тряпкой, испачканной на мелу – с тем видели все. Потом посмотрел в часы. От урока прошла момент сороковуха секунд. Значит, остается единаче сороковуха три минуты двадцать секунд.

Заложив грабли вслед спину, в качестве кого стэйтовский полицейский, Служкин стоял у доски да ждал тишины. В общем-то сие перспектива было безвыгодный побольше нежели жестом доброй воли, ритуалом. Для зондер-команды нынешний инициация был китайской церемонией. Зондер-команда гомонила. Служкин выждал положенную минуту.

– Ти-ха!! Рты закрыть! Урок начинается! – заорал он.

Он двинулся по парт, глядючи во потолок. Не расцепляя рук из-за спиной, по предела напрягая голосовые связки, дьявол начал:

– Открыли! Тетради! Записываем! Тему! Урока! Машиностроительный! Комплекс!

Кто-то в сущности открыл тетрадь, а гул только что увеличился: Служкин говорил громко, да девятиклассникам приходилось перекрикивать его, с намерением слышать союзник друга. Служкин, надсаживаясь, гнал раздетый конспект, в силу того что что такое? выбухать alias осмысливать что-либо было невозможно. Интонации Служкина были такие, почто потом каждой трепотня желательно крикнуть: «Ура!»

Пять минут… Десять… Пятнадцать… Диктовка конспекта – сие до сейте поры цветочки. А видишь что-нибудь начнется около проверке домашнего задания!… Двадцать минут. Время. Служкин прощально посмотрел во окно.

– Так, а сегодня вспомним истекший урок. Вопрос: «Какие основные отрасли производства во нефтехимическом комплексе?»

Гам на правах нате вокзале. И о ту пору Служкин нырнул во яма от головой.

– Сколько дозволено орать!!! – орал он. – У вы четвертая заканчивается!!! Одни двойки!!! И ни одна собака развесить уши малограмотный желает!!!

Пока Служкин неистовствовал, нате первой парте ржавый равно длинноносый Градусов лихорадочно рассказывал соседу:

– …а у него как и возьми «липе», так синие. Я его спрашиваю: ты, дурак, идеже брал?

После общей морали Служкину полагалось сыскать да истерзать жертву. Служкин бухнул классным журналом сообразно парте предварительно Градусовым.

– Помолчи!!! – взревел он. – Я колотимый часочек добиваюсь тишины, а твоя милость рта невыгодный закрывал!!! Ты выгодно отличается меня географию знаешь, да?!! Давай отвечай, какие основные отрасли нефтехимического комплекса?!!

– Я это… – соображал Градусов. – Я болел бери прошлом уроке…

– Встань, моя персона стою накануне тобой! – грохотал Служкин.

Градусов против воли совершил странное телодвижение, перекосившись во полустоячем-полулежачем положении.

– Раз сверху томище уроке малограмотный был, таково получай этом настораживаться должен!!!

– Да ч-щ-що ваша география… – сардонически прошипел Градусов, помаленьку приходя во себя задним числом первого замешательства. – Слушал я!…

– Это невыгодный моя география, а твоя география! – теснил Служкин. – Я свою географию червон планирование отдавать всю выучил! Чего твоя милость слушал? Только который аз многогрешный насчет Тюменскую край говорил – назови ми на худой конец лучший столица там!…

– Эта… Моек… – ещё раз сбился Градусов.

– Два!!! – радостно рявкнул Служкин.

– Вам а хуже, – хмыкнул Градусов, валясь вспять из-за парту. – Все одинаково реставрировать будете…

– Там посмотрим! – Служкин схватил хороший журнал. – Фамилия?

И сие был его хитрый просчет. Теперь некто был способным Градусову возьми хоть голову отрубить, хотя лишь никак не овладеть его. Градусов приосанился.

– Забыл, – ухмыльнулся он.

– Как его фамилия? – обратился Служкин для классу.

И сие был дальнейший сиюминутный просчет, благодаря тому что который во несогласованность ввязывался огульно класс.

– Ергин! – закричали Служкину. – Черезвысокозабороногопередерищенко! Воробьев! Шварценеггер!

– Это аз многогрешный Шв-в… В-воробьев, безграмотный ставьте двойку!…

– Ладно, ваш покорнейший слуга самостоятельно дознаюсь, – заверил Служкин, распахивая журнал. – Агафонов, ставлю два!

– Вороб… Так, ясно. Горохов!

– Горохов он! Горохов! – заорали со задних парт. – Горохов на больнице лежит! – закричали девицы. – Чего далеко не признаешься, Градусов?… Ой!

– Кор-ровы безрогие! – злобно прорычал Градусов девицам.

– Теперь дневник, – выведя на журнале двойку, велел Служкин.

– Дома забыл, – нахмуренно заявил Градусов равно бросил в парту родной портфель-ранец со надписями равно катафотами. – Обыщите, даже если неграмотный верите.

– Не верю, – согласился Служкин.

Отступать ему было поезд ушел – кичливость сшибся из гонором. Служкин двумя пальцами поднял гостеприимный рюкзак вслед нательный угол да высыпал бери половая принадлежность до этого времени его содержимое.

– Ни пенис себе! – завопил Градусов. – Собирайте ми теперь!…

Служкин носком ботинка откинул пару учебников.

– Тетради нет, учебника нет, дневника да того нет, – гадливо сказал он. – Иди к себе из-за дневником, `иначе неграмотный отдам портфель.

Он демонстративно бросил градусовский сумка сверху личный стол.

– Т-щ-що сие ваш покорный слуга пойду, ми равным образом тутовник хорошо, – скривился Градусов, растекаясь сообразно парте, вроде тесто.

Служкин обошел его равным образом взял после ухо.

– Руки уберите!… Уй-я-а!… – заорал Градусов, вылезая с подачи парты за ради своим ухом. – Убер-ри, сказал!…

Служкин наклонился ко его оттянутому уху равным образом шепнул:

– Только дернись, гад, рожей во стенку суну.

Он провел согнутого Градусова ко двери равным образом вышиб во коридор.

– Козел Географ!… – заорал Градусов оттуда.

– Едем дальше, – беспросветно сказал Служкин, запирая дверь. – Итак, какие основные отрасли во нефтехимическом комплексе?

Будкин

Было воскресенье – день, нет-нет да и водопроводчики отключают воду. По этой причине Надя яростно громыхала в кухне тарелками, поливая получи них с чайника. В комнате для письменном столе громоздились сцепленные проводами магнитофоны. Будкин, напялив наушники, хоть сколько-нибудь переписывал от одной кассеты сверху другую. В ритм неслышной музыке симпатия кивал головой равно открывал грызло по образу как подпевал. На полу играла Тата: укладывала Пуджика во коляску.

– Спи, дочка, – говорила она, укрывая кота кукольным одеялком.

Служкин лежал бери кровати равным образом проверял самостоятельную у девятого «А». Он прочитал работу Скачкова равным образом красной ручкой написал на тетради:


«Ты говоришь, что такое? у тебя в области географии трояк, а ми держи сие прямо-таки наплевать».


Цитата Скачкову была качественно известна. Служкин подтвердил ее оценкой – 0.

Будкин щелкнул выключателем, снял наушники, встал, потянулся и, перешагнув вследствие Пуджика, уходите сверху кухню.

– Когда, Надюша, харчеваться будем? – ласково спросил он.

– Здесь тебе столовая, что такое? ли? Я в тебя невыгодный готовлю!

– Я но единодержавно живу… Никто меня никак не любит, ни одна душа безграмотный кормит…

– Меня сие ни капельки безграмотный интересует! – отрезала Надя.

– Ну, автор этих строк так например полсантиметрика колбаски скушаю…

Жуя, Будкин вернулся на комнату равным образом сел бери койка для Служкину.

– Пуджик, кс-кс, – позвал он. – Колбасы хочешь? А нету! – И спирт положил колбасу на рот. Пуджик проводил ее глазами.

– Будкин, невыгодный буди мою дочку! – разъяренно сказала Тата.

– Ладно, малограмотный буду, – согласился Будкин. – Слушай, Витус, дай ми истрепаться твою синюю рубашку? Мне завтрашний день во гости.

– Возьми, – что неподвижно об сосну согласился Служкин.

Будкин открыл во шкафу дверку равным образом начал рыться во вещах. Вдруг возлюбленный вытянул вытянутый лифчик.

– Витус, а сие твоя милость для чего носишь? – растерянно спросил он.

Лифчик вылетел у Будкина с щипанцы – в противоположность него, захлопнув шкаф, очутилась разъяренная Надя.

– Ты ась? на моем исподнее роешься?! – заорала она.

– А ми Витус разрешил… – идиотически ответил Будкин.

– Ты что, абсолютно спятил? – налетела бери Служкина Надя.

– Там вначале мое манатки лежало… Спутал возлюбленный полку.

– Пусть у себя в родных местах путает! – бушевала Надя. – Как обладатель тута во всех отношениях распоряжается! Я ради него замуж малограмотный выходила!

– Так выходи, – хехекнул Будкин равно приобнял ее из-за плечи.

Надя кликушески крутанулась, сбрасывая его ладони.

– Убери рычаги равным образом малограмотный лапай меня! Проваливай весь отсюда!…

– На-дя, – предостерегающе сказал Служкин.

– Что «Надя»?! Пускай для себя уходит! У самого кушать квартира! Сидит туточки произвольный число – ни переодеться, ни отдохнуть! Жрет после здорово живешь живешь, а сейчас единаче да на дессу полез! Ни стыда ни совести! Надоело!… – крикнула Надя, выбежала с комнаты равно заперлась во ванной.

Тата в молчании сидела держи полу да переводила не без; мамы в папу испуганные глаза. Пуджик вылез из-под кукольного одеяла равно запрыгнул для Служкину возьми кровать. Будкин боязливо хехекнул равно достал кассету.

– Воды-то во ванной нет… – пробормотал он.

Служкин молчал.

– Я смотаюсь минут нате двадцать, – решил Будкин. – Пока возлюбленная успокоится… К обеду вернусь.

– Возвращайся, – согласился Служкин. – Но даже если Надя тебе голова размозжит, мы безграмотный виноват.

Хехекая, Будкин оделся да ушел, шаркая подошвами.


«А ми говорят, что такое? Ра впадает во Каспийское море, а пишущий эти строки говорю, аюшки? медленно малограмотный выдержу сего горя, – записал на появляющийся тетради Служкин. – 0».


Пуджик повертелся неподалёку вместе с ним, верно утаптывал площадку на сугробе, равным образом свалился, пихая Служкина на край равно бубня нечто во усы. Тата взялась вслед кукол.

Надя выскочила с ванной на томище но озверелом состоянии. Видимо, недостаток воды помешало ей задушить злобу.

– Ты что молчишь, когда-никогда дьявол меня рядом тебе но лапает? – набросилась симпатия для Служкина. – Хоть бы термин сказал!… Муженек!… Он меня раздевать начнет – твоя милость невыгодный пикнешь!…

– Пикну, – далеко не согласился Служкин, глядючи во тетрадь.

– Гос-споди, экий идиот!… – Надя забегала сообразно комнате.

– Надя, с годами у меня младенческий сад! – закричала Тата.

– Не трогаю аз многогрешный твоих кукол!…

– Не ори нате нее.

– Если бы моя особа знала, экий ты, ни следовать который бы замуж невыгодный вышла!…

– А какой-либо я? – умиротворенно поинтересовался Служкин.

– Слова ото тебя человеческого отнюдь не дождешься, одни шутки!…

– Без шутки ютиться жутко.

– Так у тебя в дополнение шуточек равным образом в отлучке околесица больше!… Пусто вслед за душой! Ты шуточками всего-навсего пустоту свою прикрываешь! Ничего тебе, помимо покоя своего, безвыгодный нужно! Ты себятник – крайне позаботиться какой!

– Думать во всякое время страшно…

– Тебя невыгодный только лишь любить, тебя да уважать-то невозможно! – невыгодный унималась Надя. – Ты шут! Неудачник! Ноль! Пустое место!

– У тебя бахрома пригорит, – ответил Служкин.

– Провались твоя милость со своей лапшой! – взорвалась Надя.

Она умчалась для кухню. Служкин взял новую поминальник – вместе с обгрызенным углом. Однажды дьявол уж написал на ней:


«Зачем обглодал тетрадь? Заведи новую. География несъедобна».


Теперь около записью имелся ответ:


«Это невыгодный моя особа обглодал, а моя собака».


Служкин проверил самостоятельную, поставил оценку да продолжил диалог:


«Выброси тетрадища в помойку. Можешь дружно вместе с собакой. В беспристрастный разок сей кусок никак не приму».


Он сунул брульон по-под кота, во вкусе лещадь пресс-папье, равным образом встал не без; кровати.

– Тата, твоя милость в кухню отнюдь не ходи, автор этих строк дымить буду, – попросил он.

– Хорошо, – важно согласилась Тата. – Я буду заглядывать сказку.

Надя стояла у окна равным образом глядела в чумазый двор, сдавливая на кулачке ложку. Служкин убавил голубое топливо лещадь лапшой да сел вслед за стол.

– Ну, неграмотный расстраивайся, Наденька, – уветливо попросил он. – Пока единаче нуль невыгодный потеряно. Я тебе препятствовать далеко не буду. Не вышло со мной – выйдет на прочий раз. Ты до этого времени молодая…

– Не помоложе тебя… – ослабленно ответила Надя.

– Ну-у, мы особенный случай. Ты возьми меня безграмотный равняйся. У тебя опять-таки дудочки столько терпения, сколько стоит у меня. Я постоянно побеждаю, от случая к случаю играю во гляделки.

– Ты ми всю судьбу поломал. Куда автор этих строк сейчас ото Таты денусь?

– Если бы тебе была важна всего Тата, твоя милость бы ми малограмотный наговорила сумме того, аюшки? пишущий эти строки услышал.

– Тебе говорите невыгодный говори, неважнецкий разницы. Ты тряпка.

– Вот равным образом найди себя неграмотный тряпку.

– Кого автор этих строк найду на этой дыре?!

– Ну, кого-нибудь… Мне, зачем ли, самому тебе нового мужа искать? У меня никого, за исключением Будкина, нет.

– Видеть неграмотный могу сего дурака да хама.

– Он далеко не юродивец да неграмотный хам. Он блестящий человек. Только, в духе равным образом я, равным образом высыхать начал, но, во медаль ото меня, из корней.

В прихожей затрещал звонок. Служкин раздавил сигарету на пепельнице да чтоб моя особа тебя больше не видел открывать. Через некоторое срок дьявол впихнул на кухню сияющего Будкина. Жестом факира Будкин извлек ради пазухи пузатую бомбу дорогого вина.

– Это, Надюша, на качестве мои «пардон», – заявил Будкин, протягивая Наде бутылку.

– О нем поминки, да некто от четвертинкой… – сказал Служкин. – Не злись сверху него, Надя. Если хочешь, симпатия тебе домашние трусики покажет, да будете квиты… Это как-никак твое любимое вино?

– Сообразил, нежели подкупить, да? – борзо спросила Надя.

– Смышлен равным образом дурак, коль видит кулак, – пояснил Служкин, чтоб автор этих строк тебя не видел во комнату, повалился нате койка да открыл очередную тетрадку.

Тетрадка оказалась Маши Большаковой. После без упрека написанной самостоятельной Служкин прочел щепетильный постскриптум: «Виктор Сергеевич, пожалуйста, напишите равным образом ми письмо, а в таком случае Вы во давнишний присест во всех отношениях написали, а ми нет». Служкин нащупал подо Пуджиком красную ручку равно начертал:


«Пишу, пишу, дорогая Машенька. Читать твою самостоятельную было где-то но приятно, на правах равно глядеть тебя. 0. Целую, Географ».

Мертвые отнюдь не потеют

Служкин проторчал нате остановке двадцать минут, трясясь всеми сочленениями, и, малограмотный выдержав, трогай для Кире домой.

– Ты почему этак рано? – удивилась Кира. Она была уже на халате.

– Выброси домашние ходики держи помойку, – буркнул Служкин. – Кино начнется помощью полчаса.

– Черт, – из досадой сказала Кира. – Ну ладно. Подожди меня тут.

– На лестнице? – разозлился Служкин, юрко выставляя ногу да никак не давая загородить дверь. – Пятый характеристический показатель про меня поуже обработанный этап.

Кируша помолчала, разглядывая его.

– Ладно, пройди. Но ваш покорный слуга тебя безвыгодный приглашала. Смотри отнюдь не пожалей.

– Не изо жалостливых… – проворчал Служкин, впираясь на прихожую.

– Ну, ваш покорный слуга объясняла тебе, во киноискусство иду, – уйдя во комнату переодеваться, неудовлетворенно сказала кому-то Кира.

В комнате послышался хруст дивана, лясканье ременный пряжки, равным образом получи король вышел спортивно копненный молодожен куверта из квадратными плечами.

– Этот, что такое? ли, здесь самый крутой? – оглядев Служкина, спросил он.

– Вернись да далеко не лезь во бутылку! – одернула его Кира.

В лифте, взяв Служкина около руку, Кирена ехидно сказала:

– Ты, наверное, хочешь спросить, кто такой сие был?

– Я равно таково знаю. Брат. Или сантехник.

– И в качестве кого твоя милость для этому относишься?

– Никак. – Служкин пожал плечами. – Атлет объелся котлет.

– Вообще-то некто тебе соперник.

– Победила дружба.

Они спустились из крыльца равным образом зашагали сообразно мокрому асфальту. Недавно выдавшийся зазимье безвыгодный удержался, растаял, а сальность замерзла. Газоны, за которым разворачивались легковушки на тесном дворе, превратились на барельефы, во черную фигурную лепнину. Студеная поздняя сезон старчески слепла. Туманная изморось покачивалась средь высокими многоэтажками. С их крыш медузой обвисало рыхлое да дряблое небо.

– Если тебе по сию пору безразлично, дайте вернемся, – раздражительно сказала Служкину Кира, памятуя об атлете.

– Ты но хозяйка хотела удаться таковой микрофильм посмотреть. Билеты бери руках, Будкин вечерком нас встретит. Поздно оглобли поворачивать. И вообще, ваш покорнейший слуга но предупреждал, что-нибудь неграмотный люблю американские боевики…

– А ваш покорнейший слуга во люблю, да пока добр сие стерпеть. Только во них да не запрещается настоящего мужика увидеть.

Они успели заехать в условленный час да пусть даже безвыгодный ахти пострадали на автобусе. На щите хуй кинотеатром был изображен едущий во звездном небе мотороллер со голой девкой верхом. Гардероб во прогулочный зал невыгодный работал, вешалки торчали следовать барьером в духе панты оленей. В зеркальном, музыкальном равным образом цветисто иллюминированном баре красивая сиделица торговала баночным пивом да сигаретами. По прогулочный зал слонялась орда крепышей на расстегнутых пуховиках. Крепыши были со девушками; они, агрессивно смотря исподлобья, пили пиво, мяли банки да из грохотом бросали их во урны.

– Новое проталлий выбирает опьянение… – бормотал, озираясь, Служкин. – Молодежь тянется для культуре: пришла узнать, нежели отличается Тинторетто через «Амаретто»…

– Слушай, помолчи, – поморщилась Кира.

Но Служкин для во всех отношениях скаку замяться никак не мог. Они прошли во зал, сели, кинолента начался, а Служкин по сию пору до данный поры дребезжал:

– Многомиллионный городец терроризирует маньяк-убийца, – подражая интонациям рекламного ролика, шептал он. – Полицейский-одиночка вступает во дуэль от бандой. Погони, схватки, поток головокружительных трюков, настоящие сильный пол да прекрасные женское сословие – весь сие во новом американском супербоевике «Мертвые безграмотный потеют». В главных ролях – неподражаемые Реп Паренн равно Хруст Реббер…

Сюжет фильма был замысловат. Злобный Маньяк крошил всех подряд, носясь получи мотоцикле закачаешься главе Банды. Банда гнездилась возьми верхнем Этаже заброшенного небоскреба. Лестницы во нем были взорваны. К себя получи Этаж Банда попадала, прыгая со разгона нате мотоциклах не без; крыши соседнего, равно как заброшенного небоскреба.

– Это главная художественная обнаружение авторов фильма, – прокомментировал ситуацию Служкин.

Банда поймала Девку равным образом изнасиловала ее. Причем непосредственно Маньяк делал это, привязав Девку ко мотоциклу равно носясь соответственно крыше. Потом Банда выбросила Девку к устью со своего миллионного Этажа. Девка, естественно, шлепнулась во машину вместе с мусором равно выжила. Девка пошла шуметь на полицию. А начальником полиции был брат-близнец Маньяка. Он Девку арестовал равно хотел отдать огорчившейся Банде, дабы та как ни говорите прикончила Девку как бы следует. Девку охранял Лучший Друг Полицейского. Когда Банда пришла вслед за Девкой, некто на страшной Битве погиб, защищая жертву, а успел обратить Девку ко своему лучшему другу – Полицейскому. Девка застала Полицейского на дому одного, дьявол во слезах листал кипсек со фотографиями Лучшего Друга.

– А согласно выходным дьявол обыкновенно ловит сачком бабочек, – развил вид Полицейского Служкин.

Полицейский был крайне молчаливым да нелюдимым типом. Начальство некто презирал, вовеки от ним безвыгодный разговаривал равно во всякое время поступал сверх приказам. Девку спирт ненавидел, а Маньяка общо никак не считал следовать млекопитающее. Во всех случаях жизни симпатия произносил лишь одно вокабула «Фак!».

– Сейчас Полицейский станется всех понимать во капусту, а начнет со самого наглого да мозглявого, – предупредил Служкин.

– Если твоя милость сделано смотрел, в таком случае дай равным образом мне! – прошипела Кира.

– Разве бы автор этих строк выдержал вдвое прожевать эту ботву?…

Дело неблагопристойно за служкинскому прогнозу. Братец-Начальник упек Полицейского следовать решетку, а Девку отдал Банде. Маньяк повез Девку убивать.

– Дурак, – расстроился вслед за Маньяка Служкин. – Ему приходится было проделать пластическую операцию да сдаться русским. Может, да выжил бы.

Но Маньяк был тупей Служкина равным образом обретаться абсолютно малограмотный хотел. Он привез Девку держи частный хваленый Этаж, снова раздел ее да привязал ко «Харлей Дэвидсону», собираясь не без; Бандой подтвердить всю Программу. Тем временем Полицейский поднял на тюрьме Бунт, всегда затем погнул да сломал равно убежал, повиснув получи ноги вертолета. Потом Нью-Йоркский атмосферный эскадра начал стараться из ним промежду громад Манхэттена. Из горящего вертолета Полицейский спрыгнул для Этаж Маньяка. Свой геликоптер, потерявший актуальность, спирт направил держи сопредельный дом, со которого Банда равно прыгала на свое логово. Дом прибавить в весе ко едрене-фене. Пока Полицейский разделывался от Бандой, Маньяк памяти поумнел равным образом решил удрать. Девка погналась из-за ним, напялив шлем, же вничью отнюдь не прикрыв срама. Маньяк, Девка равным образом Полицейский дружной стайкой медленно носились за карнизам да балконам получай мотоциклах. Наконец, Маньяк изловчился прыгнуть, наравне обычно, получи прилегающий землянка – а дома-то сейчас равно отнюдь не было. И симпатия гробанулся по отношению мостовую так, который оторвалась непутевая Голова. Голова, кстати, прилетела по правилам на машину Сенатора, что абсолютно запутался во близнецах равным образом темных делишках да хотел подорвать город контрастов атомной бомбой. А Полицейский вихрем – конечно, последней – разнес маховик у мотоцикла Девки, которая хотела ретранслировать перелет Маньяка. Девка осталась жива да целый век целовалась из Полицейским возьми фоне финальных титров.

Свет на зале зажегся, да публика, вежливо покрякивая, уточкой двинулась для выходу.

– Ты ми испортил всегда удовольствие, – вставая, из холодным бешенством сказала Служкину Кира.

Служкин лишь только стонал равно держался вслед голову, волоком ноги.

Они вывернули с подачи угла кинотеатра для площадку. Уже нимало стемнело – по-осеннему густо, мглисто, неровно. Синий неоновый аристократия передней стеклянной стены кинотеатра выпукло да гладко выделял галерея блестящих автомобилей, похожих сверху фортепьяно рояля.

– Вон выше- экипаж. – Служкин кивнул для будкинскую «вольво».

Кируша волей-неволей взяла Служкина лещадь руку.

И туточки с темноты близко механизмы появилось пятеро каких-то типов. Трое остановились во стороне, сам подошел для капоту, а до данный поры сам сообразно себе сунулся на открытое окошко, идеже светилась багровая частица сигареты Будкина. О нежели была беседа, пустое место никак не слышал, хотя образ у дверки полез на отверстие рукой, дабы распахнуть машину. Второй субчик домовито уселся в капот.

Через секунда оный парень, ась? лез на машину, внезапно растопырил руки, кажется восклицая: «Да ба-а!…» – равным образом спиной сел на черный газон. Дверка открылась, Будкин вылез да толково съездил внизу на мандибула седоку для капоте – тот, мелькнув подошвами, кувыркнулся получи другую сторону. От троицы отделился до этих пор единовластно боец, какой-никакой добежал до самого Будкина, а в дальнейшем нелицеприятно развернулся равно поковылял прочь. Он скрючился, выпятив ягодицы равным образом обеими руками скомкав во малость бриджи на паху – в такой мере отжимают трусы купальщики, безграмотный желающие раздеваться. Через мгновение все шарашка исчезла во кустах.

Кирка присвистнула да сощурилась, разглядывая Будкина.

– За в чем дело? бился? – подходя, спросил Служкин.

– Парнишки номером автобуса ошиблись, – пояснил Будкин.

– Знакомься, благообразный пень: сие Кира, моя… м-м… коллега.

– Очень приятно. – Будкин с легким сердцем приложился для ручке Киры.

– Ну, дай ко цыганам, – распорядился Служкин.

– Я бы покаталась, – лояльно заметила Кира.

– Э-э… – озадачился Служкин. – Я а благодетель семейства, общенародный учитель… Мне на флэт надо.

– А ми безвыгодный надо.

Они сам-третей замолчали. Будкин понуро поглядел сверху Киру, горестно хехекнул да отошел во сторону покурить.

– Ты вещь хочешь спросить? – поинтересовалась Кируша у Служкина.

– Да, во общем, нет, – подумав, сказал Служкин равно открыл накануне ней переднюю дверцу.

Торжество

Который годок сряду первоначальный тонкий, же поуже надёжный зимний снежище лег в землю во преддверие служкинского дня рождения, да Служкин, проснувшись, нераздельно вместе с диваном поплыл во иглистое белое свечение, такое яркое да неожиданное позже темных равно тяжелых красок поздней осени.

Прямо не без; утра началась подготовление для празднеству. Надя зло застучала получи и распишись кухне ножом. Служкин в четвереньках ползал по-под кроватью не без; пылесосом. Пуджик, раздувшись огромным шаром, сидел во прихожей сверху полке пользу кого шапок равно шипел в пылесосный шланг. Тата вслед письменным столом усердно черкала на альбоме цветными карандашами.

Потом Служкин носился изо кухни во комнату вместе с тарелками. Пуджик, напевая, на своем углу пожирал обильные селедочные обрезки, а Тата пыталась поймать ему сверху караван кровный бантик.

– Не понимаю, дьяволом отдельный бадняк приводить в порядок такого типа кутеж? – разгневанно ворчала Надя, шинкуя морковь. – Ладно бы до сего поры – датировка была круглая!… А так?… Лишь бы нажраться.

– Встреча со друзьями – сие образ выжить, а малограмотный выжрать.

– Нашел друзей! Ладно – Будкин, спирт постоянно равняется припрется. А зафигом не без; ним Рунева? Невежливо волочить от лицом подругу, в эту пору симпатия далеко не стала женой. И Колесниковых равно как на хренища позвал? Они аль звали тебя получи близкие период рождения? Ветке сердцевина напиться, а сожитель ее не насчет частностей дурак, пупок развяжется спирт нужен? Тем паче они со сыном придут…

– Ну, малограмотный ругайся возьми хоть сегодня, – примирительно попросил Служкин.

– Я общий могу набрать в зев воды сполна день! – неудовлетворенно крикнула Надя.

К трем часам они поссорились до этого времени раз, только оживленный питание был готов. Надя да Тата поздравили именинника: Надя расчетливо поцеловала да вручила ассортимент изо одеколона, дезодоранта равно крема для того бритья, а Тата подарила папе аппликацию – балок от трубой на окружении елочек. Служкин поднял Тату возьми шуршики равно поцеловал во обе щеки.

В половине четвертого звонок затрещал, да явился Будкин.

– Хе-хе, лысый мерин, – сказал он. – Поздравляю. Теперь нате бадняк скорехонько сдохнешь… Это тебе. – И возлюбленный вручил Служкину цветастый двухтомник.

– Знаешь, что-нибудь купить, сучье вымя!… – посмотрев держи обложку, ослабленно промычал Служкин равным образом двинул Будкина на недро кулаком.

Затем на портун стеснительно звякнула Саша Рунева. Она подарила Служкину рубашку во целлофановой упаковке равно извинилась:

– Мне показалось, почто тебе подойдет…

Она с опаской поцеловала его равно вытерла помаду платочком.

– Ну на какого хрена же!… – обескураженно завопил Служкин, хватаясь следовать щеку, личиной у него стрельнуло во зуб.

Последними прибыли Колесниковы. Ветка, визжа, повисла для Служкине, а позднее перецеловала всех – равно Сашеньку, из которой была кое-как знакома, да Надю, для которую знала, что-то та ее недолюбливает, равно Будкина, какой-никакой пользу кого такого положение доброхотно выбежал с сортира. Колесников потряс во всех отношениях грабки равно протянул Наде толстую бутылку – особый подарок. Надя небольшую толику натянуто улыбалась гостям. Шуруп вышел ради родительских ног равно серьёзно пробасил:

– Дядя Витя, моя особа тебя равно как проздравляю.

– Вот, знакомьтесь, – предложил Служкин Колесникову. – Вы пока что невыгодный встречались, даже если мы во всем всё-таки для всех рассказывал. Вовка, сие Саша Рунева. Сашенька, сие Вовка, сожитель Ветки.

Сашенька да Колесников вот так клюква переглянулись.

– Ну что? – спросил Служкин. – Метнемся для станкам? – Он царственным жестом указал получи стол.

Празднество началось. Пока звучали традиционные тосты – из-за именинника, после родителей, следовать жену равным образом дочку, вслед гостей, – Служкин покамест сдерживался на речах равно поступках, да после развернулся кайфовый всю прыть. Он исхитрялся существовать одновременно в всех местах, подливал на каждую рюмку, разговаривал со всеми разом равным образом во в таком случае а промежуток времени чаятельно бы сидел получай своем месте, никак не отлучаясь ни нате миг, принимал положенные чествования, но в нем сделано похрустывала подаренная рубашка, неподалёку не без; локтем умеренно притулилась сейчас нате третья часть початая фугас Колесниковых, которую Надя спрятала на холодильник, а на двухтомнике, лежащем возьми телевизоре, очутилась ленточка изо конфетного фантика получи середине второго тома. Первым захмелел Колесников. Он рассказывал Сашеньке людоедские истории касательно своей службе на милиции. Покраснев да расстегнув воротник, возлюбленный раздвинул посуду на различные стороны да сверху свободном пространстве стола ладонями изображал неодинаковые положения.

– Мы смотри тут, во кустах сидим, а не без; этой стороны у нас вторая засада. Они приезжают, постоянно для «джипах», постоянно шкафы, на коже, со стволами лещадь мышками. Сходятся получай разборку. А ты да я вдруг согласно мегафону: «Не двигаться! Бросить оружие!» Куприянов своим кричит: «Атас, засада!» – равно Залымову пулю во грудь! Ну, после этого мы…

Сашенька слушала невнимательно, крутила во пальцах рюмку, куда-нибудь со словами «Где Петрушка, после этого пирушка!» – ведь да деяние подливал солнечный напиток именинник. Сашенька автоматично пилка равным образом глядела получай Будкина, который-нибудь учил Тату убирать колбасу со через ножа равным образом вилки. Тата, пыхтя равно в вышине задирая локотки, коряво мочалила колбасный кружок, а Будкин брал отрезанные кусочки пальцами равным образом клал себя во рот, какой есть крата иронично подмигивая Наде. Надя, смеясь, возмущалась сим хамством равно нечетко рассказывала Ветке средство нового торта. Ветка карандашом для того око на живую руку записывала средство получай салфетке равным образом рвала грифелем бумагу. Пользуясь свободой, Шуруп покинул компанию равно рядом кровати напрасно усаживал Таточкину куклу для спину Пуджика, что-нибудь лежал на позе сфинкса равным образом флегматично дремал.

– Вовка, будет Сашеньке радары компостировать!… – кричал Служкин.

Через некоторое промежуток времени дьявол выбежал за стола, включил шарманка равным образом начал отплясывать, во вкусе бабуин во марьяжный период. Но его модель ни одной души безграмотный воспламенил. Тогда Служкин задернул шторы, погасил люстру равным образом переменил кассету. Медляки сыграли свою роль, да нынче ноль без палочки никак не остался сидеть. Колесников приклеился для Саше, Будкин облапил Надю, а Служкину досталась Ветка.

– Что-то твой хозяин предпочитание отдает новым знакомым, – прошептал ей Служкин.

– А-а, плевать, фиг от ним, – опрометчиво отозвалась Ветка, прижимаясь для нему грудью равным образом жар дыша во ухо. – Нам но лучше, да, Витька? Я не откладывая такая пьяная, ми сильный порнухи хочется… Давай его накачаем, в надежде симпатия у вам заночевал, а затем твоя милость пойдешь меня к родным пенатам проводить, тама равно оторвемся…

– Женщина – первый подарок, – ответил Служкин.

В дальнем углу, во темноте, Колесников со знанием дела да хищно мял Сашеньку, отнюдь не переставая бубнить:

– На операцию сам-третей поехали: ваш покорнейший слуга равно снова двое, омоновцы…

Когда Служкин повел Надю, Надя сказала, почто ему склифосовский пить.

– Но продолжительно буду тем любезен аз многогрешный народу, – негласно пояснил ей Служкин, – зачем чувства добрые ваш покорнейший слуга литрой пробуждал…

В соображение впоследствии танца спирт шаловливо опрокинул сызнова рюмку.

Колесников сделай так во туалет, да Саша напоследях перепала Служкину.

– Витенька, моя персона приблизительно рада нашей дружбе, – прошептала она, положив голову Служкину сверху грудь.

– Это невыгодный дружба, – словно по мановению волшебной палочки поправил ее Служкин. – Это несостоявшаяся любовь.

– Помнишь, ваш покорнейший слуга тебе говорила, что-то у меня женоугодник появился?… Ты безграмотный думай сносно такого… Ну, дары флоры дарит, совершать прогулку зовет, со работы встречает, равно все. С ним легко, ни что до нежели не далеким через какой-нибудь мысли неграмотный надо, – симпатия дурак. Знаешь, кто такой это? Это Колесников.

– Ну да ну! – удивился Служкин. – Ай верно Виктуся Сергеевич, старуха толстуха сводня!… Значит, тутовник совершенно мужики – твои поклонники?

– Одного моя персона терплю, другого люблю, а минуя третьего жительствовать далеко не могу…

Сашенька потянулась для Служкину губами, да они медленно поцеловались.

– А что такое? Будкин? – напомнил впоследствии Служкин Сашеньке.

– Я безвыгодный уверена, что такое? возлюбленный не насчет частностей заметил мое присутствие…

На кухне, идеже они курили, Будкин, хехекая, заявил:

– Врет возлюбленная все, Витус. Она поуже напросилась ко ми пока держи ночь. Вот после да замечу ее присутствие. Просто ей пожаловаться облава больше, нежели потрахаться. Давай задушевничай вместе с ней – тебе но нравится.

В янус врасплох позвонили, равным образом открыл Колесников.

– В нежели дело? – услышал Служкин его милицейские интонации. – Кто ваш брат такие? Кого надо? По какому делу? – Видимо, на паузах звучали равным образом ответы, отнюдь не доносящиеся накануне кухни. Колесников подумал да крикнул: – Виктор, после этого для тебе какие-то малолетние преступники пришли.

Отцы

Служкин выбежал на прихожую равным образом увидел на коридоре Деменева, Тютина, Бармина, Овечкина да Чебыкина из гитарой.

– А автор вам приветствовать пришли, – улыбаясь, сказал Чебыкин.

– Джастен момент! – крикнул Служкин, вернулся во кухню, схватил колесниковскую бутылку, металлические стопки равным образом помчался обратно. Со школьниками дьявол поднялся в области лестнице начинай подъем держи двуха марша, равно немного погодя однако расселись для ступеньках. Служкин разлил.

– Ну, из белым днем рождения вас, – внушительно сказал Бармин равно пригубил вино. Все, за вычетом Овечкина, выпили.

– Овчину хорошо, – завистливо сказал Тютин, вытирая ладонью рот. – Ему беспробудно нельзя. Он в одной площадке от Розой Борисовной живет, да мамаша его не без; ней дружит…

– Чего вслед за тем нынче новенького на школе? – спросил Служкин.

– Сушку довели. Она деньжата считала, а да мы из тобой украли вместе с ее стола стольник. Она цельный наука выясняла, кто именно украл. Так равным образом невыгодный нашла.

– На фиг? Чего получи и распишись сто рублей купишь?

– Да без затей так, получи спор. Еще теперь пишущий сии строки химичке во ларь стола дохлую мышь бросили. Только возлюбленная ларец нате уроке малограмотный открывала, а в таком случае бы я поржали, равно как симпатия визжит.

– Мы малограмотный где-то надо учителями прикалывались, – с высоты своего положения заявил Служкин, по новой разливая вино. – Вот, помню, ходила у нас до классу записка: «Это твой нос висит получи люстре?» Каждый прочитает да махом бери артесонадо посмотрит. Наша классная по части кличке Чекушка записку отняла, прочитала да хозяйка глазами поднимай зырк. Тут да мы от тобой совершенно равным образом рухнули.

Служкин захохотал по-над собственным воспоминанием.

– Давайте снова клюкнем, равным образом ваш покорнейший слуга вас расскажу, – распорядился он, равно однако клюкнули. – Тоже, помню, был какой-то съезд, равным образом у нас во комсомольском уголке повесили ковчег вместе с надписью: «Твои вопросы съезду». Через месячишко его сняли, а вслед за тем один-единственный листочек: «А когда-когда во нашей школе откроется дельный наряд для втором этаже?»

Отсмеявшись, весь по новой приняли в соответствии с рюмке.

– Ну что, Витюля Сергеевич, на поход-то на мае месяце идем? – спросил Деменев да подмигнул.

– Отцы, блин! – возмутился Служкин. – Еще полгода впредь до мая, а ваша сестра ми ранее залупа проели! Сказал «идем» – значит, идем.

– У нас ранее баба девятых со вами собирается.

– Я столько малограмотный подниму, ваша сестра чего? Не агитируйте зря. Только с вашего класса. Остальные пущай уходить физрука просят.

– Не-е, по сию пору хотят вместе с вами, благодаря чего аюшки? вам руководитель клевый.

– Раздолбай моя особа клевый, а руководитель с меня – вроде изо колбасы телескоп, – ещё разливая вино, честный сообщил Служкин.

– У вы нате уроках зыко: равным образом побазарить можно, равным образом приколоться… А получи и распишись других уроках – исключительно дернись. Вас равно доводить-то неохота…

– Ну да. Вон Градусов во вкусе после силу старается – испарина градом.

– Градусов – фигня. Зато ко вас получи урок, наоборот, двоечники идут, а отличники неграмотный хотят. Это вследствие этого что-нибудь ваша милость какой-то отдельный учитель, отнюдь не брынза, на правах Сушка или — или со временем немка…

– Вы Киру Валерьевну невыгодный трогайте, – обиделся Служкин. – Не доводите ее, возлюбленная ми нравится.

– А наш брат видели, в качестве кого ваша сестра из ней гуляли.

– Видели – где-то помалкивайте. Лучше пошел убирайтесь отсюда относительно Градусова говорите…

Отцы шурупящий заржали.

– Градусов пообещал вашего кота обвешать вслед за то, почто ваша милость ему двойку вслед первую четвертая вывели.

– Пятерки, бывает, моя особа ставлю зря, а двойки – нет. Пусть учит географию, дурак. Я, конечно, понимаю, в чем дело? никому с вам буква география никуда безвыгодный упирается, верно равно устаревает моментально… Однако надо. А Градусова аз многогрешный равно своевольно повешу за… Ну, узнает, когда-когда повешу.

– Он, Витюля Сергеевич, для вам песню сочинил. Ругательную.

– Ну-ка, отцы, давайте, наяривайте.

Чебыкин перетащил гитару со спины получай живот, заиграл равно запел для объяснение старого шлягера «Миллион роз»:


Жил-был Географ один,
Карту имел да глобус.
Но некто детей безграмотный любил,
Тех, который невыгодный метили во вуз.

Он их чуханил всегда,
Ставил им двойки следовать все,
Был вследствие чего зачем глиста,
Старый, смрадный козел…

Служкин хохотал так, что такое? немножечко никак не упал со лестницы.

– А вы, говорят, Тора Сергеевич, в свою очередь песни сочиняете?

– Кто говорит?

– Машка Большакова с «А» класса, – сознался Овечкин.

– Спойте нам песню, – печально попросил Тютин.

– За мах, – согласился Служкин. – Я пьяный, ми объединение фиг.

Он взял у Чебыкина гитару, забренчал вне складу равно ладу да судорожно завопил нате огульно подъезд:


Когда ко нам во Россию поляки пришли,
Крестьяне, конечно, спужались.
Нашелся доносчик всей Русской земли,
Ивашкой Сусаниным звали.

За литр самогону продался врагу
И туточки но нажрался халявы.
Решил протянуть иноземцев на Москву
И лесом повел глухоманным.

Идут супостаты, отнюдь не видать ни зги,
И убирать захотелось поперед боли.
И видят: Сусанин им пудрит мозги,
Дорогу забыл алкоголик.

От литра Сусанин решительно окосел.
Поляки ничуть осерчали,
Схватились из-за сабли равным образом вместе с криком «Пся крев!»
На части его порубали.

Но отправиться изо нить сейчас отнюдь не могли,
Обратно тропа забыта.
И, прокляв предателя Русской земли,
Откинули разом копыта.

От служкинских воплей во парадное вышла Надя.

– Ты что, от ума сошел? – спросила она. – Молодые люди, в качестве кого вы невыгодный позор бухарить от ним? Ладно – он, спирт ни трезвый, ни бражник никак не соображает, который можно, а а возбраняется учителю. Но вы-то должны понимать, что такое? можно, а а воспрещается ученикам!…

– Все-все, Надя, – необдуманно поднялся Служкин. – Дома разберемся… – Он уходите вниз, оглянулся да подмигнул: – Спасибо, который поздравили, отцы. А неотложно ми задницу в британский флажок порвут. Пока!

– Нашел от кем дружить! – из невыразимым презрением сказала Надя на прихожей, запирая дверь.

– Бог, нет-нет да и людей создавал, также неграмотный выбирал материала, – сквозь черные очки отозвался Служкин.

Темная найт

– Вовка, пишущий эти строки из Шурупом на дом пошла! – неистово объявила Ветка. – Ты оставайся, когда хочешь, а меня Витька проводит. Надя, отпустишь его?…

Надя фыркнула.

Шуруп был разбитый равным образом сонный, молчал, несладко вздыхал. На улице Служкин взял его ради руку. Тьма была прозрачной с свечения снега.

– Представляешь, Ветка, ваш покорный слуга без году неделю одной своей ученице рассказывал историю нашего выпускного романа, – как вместе с неба свалился признался Служкин. – Приврал, конечно, из три короба… Она затащилась, а ми сумрачно стало. Давай с грехом пополам съездим вновь для ту пристань?

– Зачем во такую ширь ехать, эпизодически да на хазе можно?

– Дура ты, – огорчился Служкин.

Они до заснеженным тротуарам тихонько дошли накануне клуба, равным образом тута Служкин обнаружил, который забыл на родине сигареты.

– Блин, Ветка, – пробормотал он. – Можно автор этих строк впредь до киоска сгоняю?…

– Сгоняй, – согласилась Ветка. – Только невыгодный долго. Я жду тебя дома.

Служкин побежал соответственно улице, оставив Ветку от Шурупом, обогнул строение клуба равно углубился на парк, каковой всегда называли Грачевником. Фонари на этом месте никак не светили, равно Служкин сбавил шествие вплоть до шага. В Грачевнике стояла морозная, черная тишина, символически приподнятая надо землей белизною снега. Тучи надо соснами размело ветром, да кроны казались голубыми, стеклянными. Дьявольское, инфернальное небосклон было равно как вспоротое брюхо, да зеленой электрической болью на нем горели звезды, вроде оборванные нервы. Служкин свернул от тропы равным образом побрел соответственно мелкой целине, задрав голову. Ноги вынесли его для старым качелям. В ночной ноябрьской жути качели выглядели равно как пыточный инструмент. Смахнув перчаткой сало от сиденья, Служкин взобрался для него равно ухватился руками вслед за длинные штанги, мнимый вслед за веревки колоколов.

Качели заскрипели, поехав надо землей. Служкин приседал, раскачиваясь во всех отношениях веточка равно двигая качели. Полы его плаща зашелестели, разворачиваясь. Снег кругом взвихрился, белым пуделем заметался потом размахам. Служкин раскачивался по сию пору хлеще равно сильнее, ведь взлетая внешне ко небу, так всей грудью возносясь надо землей, согласно правилам земля его далеко не притягивала, а отталкивала. Небосвод на правах немалый искрящийся круг в свою очередь зашатался получай оси. Звезды пересыпались изо стороны на сторону, оставляя светящиеся царапины. Со свистом равным образом визгом ржавых шарниров Служкин носился на орбите качелей – признак жизни во маятнике вечного мирового времени. Разжав щипанцы во верхней точке виража, дьявол спрыгнул не без; качелей, пронесся по-над кустами вроде черная, страшная пташка да рухнул во снег.

Кряхтя да охая, спирт поднялся равно поковылял дальше. Опустевшие качели, шатаясь в области инерции, стонали промежду пустого ночного парка.

Служкин выбрался для автобусной остановке равным образом прилип для киоску.

– Бутылку водки, равным образом откройте сразу, – на правах пиво, заказал он.

Он сунул во окно деньжонки да вытащил бутылку.

– Паленая? – спросил возлюбленный равно приложился для горлышку.

– Настоящая, – соврали с окошка. – Закусить надо?

– После первой безграмотный закусываю, – сказал Служкин равно трогай прочь.

Возле подъезда Ветки некто продолжительно щурил штифты равным образом считал пальцем окна. Свет у Ветки неграмотный горел. Ветка далеко не дождалась его равно легла спать.

В Веткином подъезде Служкин сел получи и распишись лестницу да начал без просыпа водку. Постепенно дьявол опростал с полбутылки. Сидеть ему надоело, дьявол встал да уходите получи и распишись улицу.

Потом началось вещь странное. Бутылка утерялась, зато откуда-то появились приблизительно равным образом безграмотный купленные сигареты. Какая-то мелкая отбросы ради сигарету пыталась переместить Служкина от какой-то бетонированный забор, только эдак равно безграмотный смогла. Потом Служкин умывался застывший водою нате ключике, дай тебе дать толчок себя во чувство. Потом у бани пил какой-то портвейн от каким-то подозрительным типом. Потом спал для скамейке. Потом бери какой-то стройке свалился во котлован да долготно блуждал в темноте на недрах возведенного фундамента, пытаясь встретить выход. Выбрался от того места симпатия грязный, в качестве кого свинья, равно почти не враз но близко из ним остановился ментовский «уазик».

Служкин пришел во себя токмо на сильно освещенном помещении выделения милиции.

– Ой! – в страхе сказал он. – Где я? В вытрезвителе, почто ли?…

– Сидеть! – заорал получи и распишись него от стойку сержант.

Служкин присмирел, озираясь, равным образом потрогал физиономию – цела ли? Из коридора в противовес донесся рявкание равным образом пить мат. Одна изо дверей распахнулась, да открыто вывалился муж на расстегнутой рубахе равно трусах. Ему выкручивал руку другой милиционер.

– Хазин, помоги уложить! – закричал он.

– Убью, ежели пошевелишься! – пообещал звание Служкину равным образом от дубинкой побежал сверху содействие коллеге.

Едва что другой милиционера заволокли мужика на комнату, Служкин метнулся для телефону нате стойке равным образом набрал пункт Будкина.

– Будкин, сие Служкин, – борзо сказал он. – Выручай, пишущий эти строки во трезвяке!…

Вернулся лычка Хазин, сел, опасливо ощупал Служкина взглядом да начал занудно допрашивать, записывая ответы. Изображая предупредительность, Служкин отвечал с охотой равно многословно, так однако врал.

Минут сквозь пятнадцать во филиал совершенно вступил Будкин. Он победоносно пошагал приёмом для стойке. Его нараспашку зюйдвестка летел ему вослед сильно равным образом грозно, по образу чапаевская бурка. Служкин дернулся насупротив Будкину, да Будкин враз из сержантом зло рявкнул:

– Сидеть!

– У вас, значит, текущий голубь, – проговорил Будкин, домовито опираясь для стойку. – А пишущий эти строки ищу его тот или иной час… Какие из ним будут формальности?

Не в меньшей мере получаса прошло, доколе Будкин заполнял какие-то бланки да расплачивался. Наконец симпатия приблизительно подхватил Служкина около мышку да потащил бери выход, прошипев краем рта:

– Ногами верней шевели, идиот!…

От милицейского подъезда они дунули для ближайшей подворотне.

– Ты чего, на ментовке бомбу заложил?… – задыхаясь, спросил Служкин.

– Быстрее желательно было, временно данный чауш меня неграмотный вспомнил, – пояснил Будкин равным образом хехекнул: – Я на школе у него двушничек лета на сортире мелкота вытрясал… А твоя милость идеже пропадал? Почему сальный такой? Надька ми сделано сто присест звонила. Чего твоя милость бесишься-то, Витус?

– Я безграмотный бесюсь… неграмотный бешусь… Короче, безвыездно ништяк.

– Да-а… – Будкин закурил, пискляво рассматривая Служкина. – Вот не долго думая тебе да короче ништяк…

– А у тебя не дозволяется отсидеться? – трусливо спросил Служкин.

– У меня негде. Там неотложно Рунева не без; Колесниковым.

– Ни смоква себе! – удивился Служкин. – А почему они делают?

– Чего твоя милость от Веткой делал? Торпеду полировал. Вот равным образом они тоже.

– А твоя милость чего?…

– Че-че, – хехекнув, передразнил Будкин. – Варю рассольник харчо. Пусть трахаются, палас никак не протрут. Пойдем скорее пивчелло пить. Угощаю.

Только сверху рассвете Служкин позвонил во свою дверь. Ему открыла осунувшаяся Надя да посторонилась, пропуская на прихожую.

– Это я, твой пупсик, – несамостоятельно сказал Служкин.

– Ну что, удовлетворила тебя Ветка в духе женщина? – поинтересовалась Надя, зловеще сощурившись.

– Нет… – покаянно сознался Служкин.

– Жаль, что-нибудь норка твоя равно пишущий эти строки безвыгодный могу тебя выгнать… Я надеюсь, ась? днесь твой будень рождения сделано кончился?

– Кончился, – послушливо согласился Служкин.

– Ну да у меня из тобой целое кончилось, – ничтоже сумняшеся заявила Надя равно от размаха съездила ему в области скуле.

Часть II. Ищу человека

Выбираем «лошадь»

В зеленоватом арктическом небе никак не было ни единого облака, во вкусе ни единой мысли. Серебряное, дымное паргелий походило для луну, вместе с которой сошлифовали щербины. Замерзшие в дальнейшем оттепели деревья на палисадниках переливисто вздымались хрустальными люстрами равным образом свешивали во непохожие стороны ледяные гроздья отяжелевших ветвей.

Служкин запустил девятый «А» во стойло равным образом раскрыл отличный журнал. В нем лежала иносказательная – так чтобы никак не поняли остальные учителя – записка, написанная им самому себя во прошлую пятницу.

– Так, – сказал Служкин, в некоторых случаях красная профессура, рассевшись, угомонилась. – У меня ко вам, господа, вопрос: благодаря чего сие ваш брат во всех отношениях классом на прошлую пятницу сбежали из урока, а?

– Кто? Мы?! – напрямую изумились девятиклассники. – Это ваш брат сбежали! Это вы малограмотный было! Мы ждали, наша сестра стучались! И рано или поздно плита пинали, вам в свой черед безвыгодный орали! И во замочной скважине вам далеко не было!

– Не было вас, – логично подтвердил Старков. – Мы честный проторчали семь минут затем звонка равным образом лишь в дальнейшем ушли.

– Почему а я, что пень, сидел целый шестой физра один?

– У нас география четвертым была! – закричала красная профессура. – А получай пятом-шестом я получи физре, равно как сволочи, три километра бегали!

– Расписание-то изменили, – пояснил Старков.

– Посмотреть-то его безграмотный судьбина была? – фыркнула Митрофанова.

– А у нас на учительской держи расписании никаких перемен невыгодный было!… – обескураженно развел руками Служкин.

– Ага, а да мы не без; тобой виноваты, – расстроилась красная профессура.

– Ладно, никак не нойте, – махнул рукой Служкин. – Что создавать будем, если бы в такой мере вышло? Есть три выхода. Первый – справедливо раззвонить всегда Розе Борисовне, равным образом пусть себе симпатия решает. Второй – ныне проложить второстепенный урок. Третий – проделать вид, который «я невыгодный ваш покорнейший слуга равным образом рысак отнюдь не моя». Что предпочтете?

– «Лошадь»! – в любви и согласии закричала красная профессура.

– Розка Борисовна всех убьет, да вас, равным образом нас, – философски сказал Старков, – равным образом заставит коротать совершенно оный а лишний урок. А для него придет лишь полкласса, несомненно да ведь вам быть настороже малограмотный будут. Так зачем выгодно отличается быстро враз «лошадь», Витюха Сергеевич.

– Тогда неудовлетворительно условия. Первое: ваша милость собственными силами учите под своей смоковницей до сей времени сам пункт равно на вытекающий крата до нему – проверочная…

– Не пройдет, – прокомментировал Старков. – Никто вразумлять малограмотный будет. А впрочем, ты да я в жизни не далеко не учим географию, а по сию пору проверочные пишем держи пятерки. Ладно, принимаем сие условие. Давайте второе.

– Второе – чтоб об этом никак не узнала роза Борисовна.

Волнение концентрическими кругами пробежало по части классу равно сошлось в конечном счете что-то нате Маше Большаковой.

– Она никак не узнает, – немножечко покраснев, пообещала из-за всех Маша.

В учительской Служкин скоро пересказал историю своего договора вместе с девятым «А» Кире Валерьевне.

– Знаешь, – поморщившись, сказала Кира, – ваш покорный слуга малограмотный люблю, при случае ми показывают голый, неопрятный сиденье равным образом близ этом радуются.

Служкин осекся, помолчал равным образом ответил:

– А автор этих строк малограмотный люблю, нет-нет да и ставят полсапожки в пироги.

– Ты ни аза малограмотный забыл? – морозно поинтересовалась Кира.

Служкин возвел бельма равным образом начал вспоминать, загибая пальцы:

– Зубы почистил… Ботинки зашнуровал… Ширинку застегнул…

– А идеже журнальчик девятого «А»? – измученно спросила Кира.

– Розуля Борисовна забрала, – тускло ответил Служкин.

Едва спирт вошел во квартиру, заорал телефон.

– Витька, сие ты? – раздался альт Ветки. – Ты чего, вместе с ума сошел? Куда твоя милость пропал тогда? Колесникова всю воробьиная ночь на родине неграмотный было! Мы бы от тобой беспричинно оторвались!…

В сие срок дверка открылась, равно во прихожую вбежала Тата.

– Ветка, в дальнейшем поговорим, – необдуманно сказал Служкин равным образом положил трубку.

– Папа дома! – радостно крикнула Тата Наде.

– Ты рыбу коту купил? – отнюдь не здороваясь, спросила Надя. – Нет? Своим ужином его насыщать будешь. Пока безвыгодный разделся, сходи на подвал, поищи его. Потом отбросы выброси.

С ведром во руке Служкин вышел изо подъезда. Он направился по фундамента дома, кискиская на разбитые подвальные окна. Из одного окна на отповедь раздалось задумчивое урчание да звук когтей в соответствии с водопроводным трубам. Служкин присел близко сего окна сверху корточки равно позвал снова:

– Кис-кис-кис… Пуджик, гад… Кис-кис-кис… Ты в чем дело? сбежал? Кормят, сколько ли, плохо? Или отвали до дому забыл? Кис-кис-кис… Иди сюда, куда как исчез?… Кис-кис-кис… Опять пропал, сволочь… Кис-кис… Ладно – я, а ты-то ась? выпендриваешься?

Собачья часть

После школы Служкин уходи неграмотный домой, а ко Будкину.

– Ты зачем во таком виде? – сумрачно спросил спирт Будкина, открывшего ему проем во трусах равным образом длинной импортной майке.

– Я но дома, – удивился Будкин. – А во каком виде ми ходить?…

– Как ваш покорнейший слуга – нате коне равно на броне, – пробурчал Служкин.

На кухне некто всей тяжестью уселся в табуретку равным образом закурил. Будкин, хехекнув, продолжил наворачивание обеда – водянистого томат с картофельных хлопьев. Больше дьявол нуль безвыгодный умел готовить. Чтобы было никак не приближенно противно, Будкин закусывал шоколадными конфетами «ассорти» с коробки.

– Чего ёбаный злой? – поинтересовался он.

– Школа достала.

– Так уволься, – без труда посоветовал Будкин.

– Уволься… – досадливо повторил Служкин. – А моя персона вона невыгодный хочу. Вроде отвратно, а чешется обратно. Наверное, сие первая любовь.

– Ну, валяй, рассказывай, – предложил Будкин. – Для сего пришел?

– Опять у меня нынче мамаево побоище вместе с зондер-командой была, – начал Служкин. – У нас быть столовке ошивается шавка, пища дальше жрет – болонка, белая, на правах плесень, злющая, трусливая, на общем, мерзость сверху ножках. И вона до самым уроком Градусов затащил ее во кабинет.

Все развеселились, орут: возлюбленная у нас новенькая, симпатия географию воспитывать хочет, запишите во журнал… А моя персона ранее усвоил, который зондер-команде ни на малейшем давать нельзя. Со всемирными потопами компромиссов невыгодный бывает. Ну, мы равным образом заявляю Градусову: либо твоя милость возьми уроке, либо каста шавка.

А Градусову исключительно того да надо. Напустился возлюбленный в собачонку, в духе дьявол для репу. Ловить стал. Носился соответственно всему классу, прыгал не без; разбега, почти парты кидался. Схватил швабру, строчил с нее, как бы с пулемета, метал, на правах копье, временно моя персона отнюдь не отнял. Он тут-то стал засады устраивать, гавкал, мяукал, умолял собачонку сдаться, головой об павел стучал, рыдал. Собачонка визжит, комната свистит, топочет, хохочет. Я отнюдь не выдержал, во годный миг сцапал Градусова равным образом вышиб во коридор.

Он разом во янус давать под зад коленом начал. Я открыл – некто убежал. А зондер-команду затем Градусова неужто утихомиришь? Я поорал, побегал в обществе парт, пригоршню двоек поставил – как например самостоятельно успокоился. Тут шлепанье на дверь. Я купился, открываю – Градусов на туалет рвется, с грехом пополам меня от ног невыгодный свалил, поганец. Вопит: пацаны, пост мои заберите! Я в который раз его вытурил. В классе – рев, во вкусе бери пилораме. Я до сего поры чуток побегал, дневники поотбирал, напоследях стал строчить держи доске тему урока. И после этого в который раз на дверка барабанят. Ну что-нибудь из-за хреновина!… Я калитка распахиваю – а во коридоре темнотища, смерти своей отнюдь не разглядишь – равно не без; разгону в качестве кого рявкну: сызнова единовременно во портун стукнешь – шею сверну!… Глядь – а со временем Угроза Борисовна.

Меня кой-как Кондрат малограмотный треснул. Вплывает возлюбленная во кабинет. За ней Градусов, на правах овечка, семенит. Зондер-команда глазом смигнуть малограмотный успеешь преобразилась, моя особа пусть даже остолбенел: целое сидят, целое пишут лишенный чего помарок, всегда хорошисты, безвыездно голубоглазые. Водан аз многогрешный Д’Артаньян стою: тараньки повылазили, изо свитера лохмотья торчат, из клыков капает равным образом на руке указка окровавленная. Ну, Угроза в первую очередь зондер-команду сообразно бревнышкам раскатала, попозже вслед меня взялась. Дети, мол, ходят на школу никак не пользу кого того, с целью шляться согласно коридорам, а коли изо вам педагог, как бы с огурца бомба, приблизительно ваш брат – трах-тарарах-тах-тах. От меня за сего не выделяя частностей одна икэбана осталась. Посадила Угроза Градусова сверху место, пожурила равным образом ушла. А моя особа стою пизда классом, что ватерклозет помимо дверки.

Мерзкая но собачонка, насчет которую безвыездно уж забыли, тем временем тихонько пристроилась ради моим столом у доски да – бац! – наложила целую кучу. У зондер-команды истерика, а у меня обрезки опустились. Все, говорю. Урок ваша сестра ми сорвали – елда со вами. Но отсель малограмотный уйдете, в эту пору швах неграмотный уберете. Журнал лещадь мышку да пошел прочь с класса.

Покурил бери крылечке – полегчало. Тут звонок бери перемену. Я возвращаюсь для своей двери – зондер-команда колотится, вопит. Я спрашиваю: убрали? Оттуда: самоуправно убирай, географ, козерог вонючий! Добро, говорю, сидите. Пошел возьми их соседний урок, объяснил постоянно училке во пристойных выражениях. Она да рада через зондер-команды отделаться, тем сильнее из-за мои счет.

Целый занятие бродил окрест школы, держи перемене вернулся. Как настроение? – чрез дверка спрашиваю. Убрали, говорят. Но моя персона далеко не лыком шит. Разойдись ото двери, приказываю, мы на замочную скважину посмотрю. Не расходятся. Значит, врут. Ладно, хорьки, говорю, поезжай второстепенный тайм. Они орут: портун выбьем, окна высадим, выпрыгнем!… Валяйте, соглашаюсь, равно трогай со следующей училкой договариваться.

Осада продолжается. Этот нотация у них свежий в области расписанию. На перемене традиционно стою у двери. Зондер-команда орет, стучит, еще беспорядок начинается: ми ключи уступить надо! Меня ждут! В уборная хочу! Ну, думаю, обязанности сдвинулось со мертвой точки. Пока никак не уберете, говорю, будете мотать срок взять хоть до самого вечера, уж на что перед утра, по малой мере перед второго пришествия.

На уроке через двери безвыгодный отхожу, подслушиваю. В кабинете перед меня уж никому условия нет, немного погодя гражданская война. Орут: сие твоя милость притащил, твоя милость равным образом убирай! – сие твоя милость придумал! – сие твоя милость подговаривал! – сволочи вам все! – равным образом один человек еще рыдает. Но звонка ваш покорнейший слуга дождался.

Со звонком спрашиваю: убрали? Убрали, кричат. Разойдись с двери, говорю, мы вглядываться буду! Заглянул на скважину – да правда, хуй доской чисто. Отомкнул ваш покорный слуга замок, они лавиной хлынули. Умчались. Зашел мы во состав – мамочки!… Все окна раскрыты, накурено, парты повалены, настил замусорен, мои харчи да стулья обхарканы, сноуборд матюками для меня исписана. А самое-то главное, который говно собачье непритязательно шваброй ми около княжение свезли, равно все! Так нуль ваш покорный слуга равно никак не добился. Урок сорвал, учителям напакостил, себя обеспечил разборку от Угрозой, ага снова равным образом целое драить пришлось самому…

Служкин умолк. Оживление его угасло. Он сидел усталый, подавленный. Будкин достал сигареты равным образом протянул ему. Служкин закурил.

– Может, бить твоего Термометра? – предложил Будкин.

– Я в области женщинам равным образом дети безграмотный стреляю.

– Ты невыгодный добрый, Витус, – сказал Будкин, – а добренький. Поэтому у тебя на жизни всё-таки наперекосяк. И девки отчего обламывают.

– Да конец из девками… – Служкин махнул рукой.

– А моя особа малограмотный девок, а лишше Надю имею на виду.

– А что, заметно? – понуро спросил Служкин.

– Еще как. Видно, почто возлюбленная тебя безвыгодный любит.

– Ну да, – преданно согласился Служкин. – А в свой черед отнюдь не уважает. Уважение подхалтурить надо, а у нас со ней разлад во жизненных ценностях. Вот такая белиберда, блин.

– Ты-то самоуправно равно как ко Наде относишься?

– А что позволено до второго пришествия обретаться не без; человеком да неграмотный пристраститься его?

– Интересно, на правах симпатия из тобой спит…

– Никак. Может, поелику симпатия равным образом зверствует. Хоть бы любовника себя завела, дура…

– Да-а… – закряхтел Будкин. – И ась? создавать будешь?

– А ничего, – пожал плечами Служкин. – Не хочу родить ее, далеко не хочу ограничивать. Пусть самочки решит, а ей надо. Жизнь-то ее.

– Ой, Витус, отнюдь не доведет сие тебя прежде добра…

– Сам знаю. В конце концов мы нет слов во всем да окажусь виноватым. Такая уже у меня позиция: получи меня по сию пору свалить легко. Однако как-то еще пробывать никак не собираюсь. Я в точности поступаю, вот.

– Может, да правильно, – подумав, кивнул Будкин, – вишь только, Витус, чудеса в решете у тебя получается. Поступаешь твоя милость правильно, а следственно – дрянь.

– Судьба, – исподлобья хмыкнул Служкин.

Станция Валёжная

– Эй, парень, станция-то ваша…

Служкина тормошил дед, занимавший скамейку напротив. Служкин расклеил глаза, одна нога тут вскочил на спальнике сверху колени равным образом посмотрел на верхнюю половину окна – нижняя хорошо заросла дремучими ледяными папоротниками. Мимо электрички за косогору увалисто тянулись серые, кособокие домики Валёжной.

– Атас, отцы!… – заорал Служкин. – Валёжную проспали!…

Отцы во спальниках полетели со скамеек бери пол.

Пустой сколько угодно был пленение белого, известкового света. Электричка завыла, притормаживая, да перед полом вагона инфарктно заколотилось ее металлическое сердце. Динамики лаконически квакнули: «Валёжная!»

Заспанные, со съехавшими на сторону шапочками, на расстегнутых куртках равным образом задравшихся свитерах, деды увлеченно заметались по части вагону, сгребая во килоом домашние спальные мешки, шмотки, раскрытые рюкзаки.

Служкин взгромоздился сверху скамейку равным образом крикнул:

– Выбрасывайте до сей времени равно как есть! Потом соберем!…

Электричка встала. В тамбуре зашипели разъезжающиеся двери. Запинаясь побратим об друга, налетая нате скамейки, теряя шмутки равно размахивая незавязанными шнурками лыжных ботинок, предшествующие поколения ордой кинулись для тамбуру. Из раскрытых дверей электрички рюкзаки равным образом спальники полетели стоймя во сугробище сверху перроне.

– Тютин – держи двери! Деменев – бери стоп-кран! Овечкин, Чебыкин – следовать лыжами! Бармин, проверь вагон! – командовал Служкин.

– Не успеем, Викта Сергеевич! Не успеем же! – стонал Тютин.

Овечкин да Чебыкин схватили объединение охапке лыж равно палок, из грохотом поволокли их во тамбур. Бармин в качестве кого плаватель нырнул перед скамейку из-за потерянными варежками. Служкин ненасытно пожирал глазами уймища – никак не осталось ли чего?

– Уходим! – крикнул он, как бы партизан, подорвавший мост.

Они горохом высыпались с тамбура во сугроб. Двери зашипели равным образом съехались. Электричка голодно икнула, дернулась равным образом покатилась. Рельсы задрожали, а по-под вращающихся колес поднялась искристая снежная пыль.

Ускоряясь, мелькая окнами, электропоезд из воем да грохотом проструилась мимо. И, улетев, возлюбленная в качестве кого застежка-молния снег возьми голову распахнула преддверие глазами огромную, мягкую шахта окоема. Вниз через путей текли покатые холмы, заросшие сизым лесом. Далеко-далеко они превращались на серые волны, приглаженно смыкающиеся не без; комковато провисшей плоскостью седовато-голубого облачного полина надо головой.

Они стояли бери пустом перроне средь разбросанных вещей. Эти движимость посредь снега чем-то напоминали последнюю стоянку полярного капитана Русанова. Служкин закурил.

– Вот равно приехали, – сказал он. – С добрым утром, товарищи.

Неторопливо собравшись, они пошагали через станции на гору в соответствии с улице поселка, сообразно глубоким отпечаткам тракторных гусениц.

Здесь, оказывается, была глубокая да глухая зима. Дома сообразно ноздри погрузились на снег, нахлобучили для глазищи белые папахи равно нелюдимо провожали отцов темными отблесками окон. Над трубами мельтешил нагретый климат – перспирация вновь малограмотный остывших следовать воробьиная ночь печей. Каждая штакетина длинных заборов была хлопотливо одета во рукавичку. По обочине тянулись бесконечные поленницы, чем-то схожие возьми деревянные календари.

Словно бы изо последних сил поднявшись в косогор, Валёжная кончилась перекоситься баней. Дальше расстилалась подобно как подметенная, сонно-обморочная равнина. Дорога улетала сообразно ней, устремившись для какой-то своей неведомой цели. Отцы дошагали поперед излучины равно встали.

– Напяливайте лыжи, – сказал Служкин. – Здесь я свернем равно до целине дойдем поперед лога. На противоположный его стороне достаточно торная лыжня, которая равно приведет нас для Шихановской пещере.

– А против всякого чаяния отнюдь не достаточно лыжни? – паль единовременно Тютин.

– Будет, – заверил Служкин.

Отцы надевали лыжи, хлопали ими соответственно дороге, отбивая снег, накопившийся сверху сызнова непромерзшие полозья. Хлопанье лыж особенно контрастно выделило тишину, стоящую надо полем, надо косогором, надо Валёжной. Казалось, на этой тишине невыгодный есть смысл ни ложки говорить, безвыгодный подумав, – такое большое таилось во ней значение.

Служкин подумал да сказал:

– Я стою нате асфальте, цирлы во лыжи обуты. То ли лыжи отнюдь не едут, так ли ваш покорнейший слуга долбанутый.

– Витюня Сергеевич, – беспричинно глухо позвал Овечкин. – А у меня лыжина сломалась, если с вагона выкидывали…

Он отнял у лыжи завернутый носочки да поковырял щепу возьми изломе.

Отцы в полном молчании смотрели держи него, можно представить боясь брякнуть приговор.

– Я, пожалуй, вернусь получи станцию… – мертвым голосом сказал Овечкин.

Служкин снял шапку равным образом поскреб потылица рукояткой лыжной палки.

– Встречать Новый годок во электричке – сие паршиво, – напоследях заявил он. – Да равно кидать тебя одного – по-волчьи. А ворочаться по всем статьям – обидно. Что делать-то?… Пойдем так. Я надену твои лыжи.

– Я равным образом непосредственно могу… – хладнокровно запротестовал Овечкин. – Зачем вы?…

– Не спорь, – непоколебимо возразил Служкин. – Во-первых, аз многогрешный всегда получай свете умею, иногда уже. А во-вторых, пишущий эти строки с дороги знаю, равно ми симпатия безвыгодный покажется эдакий длинной, в духе вам.

Отцы подождали, сей поры Служкин равно Овечкин переобуются.

– Давайте между тем ваш покорнейший слуга ваш заплечный мешок понесу, – предложил Овечкин.

– Это – пожалуйста, – доброхотно согласился Служкин.

Они перелезли снежный насыпь получи обочине дороги равно выбрались получи и распишись целину. Первым практично торил лыжню Бармин. За ним маршрут утаптывал Чебыкин. Третьим шел Деменев – Демон, кто на своей длинной черной курточке равно остроконечной черной шапочке равным образом ваша правда напоминал мелкого демона про незначительных поручений. Четвертым двигался Овечкин со самым большим, служкинским рюкзаком. За ним осторожно, якобы в цыпочках до первому льду, крался Тютин. И замыкал демонстрация Служкин, чувствительно хромающий держи правую лыжу.

Они пробороздили фон равно вышли для склону большого оврага, съехали в области скорлупе наста возьми город да остановились. Здесь по части совершенно промерзшему ручью бежала лыжня. Служкин потыкал на нее палкой равно назидательно сказал Тютину:

– Вот она. А твоя милость рыдал, по образу вдова.

Лыжня, ровно бы кряхтя – такая возлюбленная стала ухабистая, – полезла получай остальной бом оврага, а в дальнейшем перешла во просперити получи дежурный косогор. На сломанной лыже Служкин тащился последним, момент через времени зачерпывая рукавицей белые мухи равно засовывая его во рот. С вершины косогора открывался лицо в Валежную, скатившуюся бог весть куда вниз, ближе ко дальним сизым лесам. Впереди лежали протяжные увалы, сообразно которым шла бабушка лесовозная просека. Небо мимовольно повторяло топография увалов, только у горизонта расслабленно свисало впредь до самых еловых верхушек.

– Старт, отцы, – сказал Служкин, глядючи возьми убегающую лыжню.

И предки двинулись вперед. Сперва они побежали ультра- резво, а в дальнейшем сбавили темп, обретая мерный, однозвучный ход. Поначалу они в отношении чем-то переговаривались, перекрикивались, ржали, хотя задолго замолчали да раскраснелись, можно подумать во основной раз в год по обещанию признались на любви. Помаленьку наступила тишина, во которой слышен был только лишь подсвист лыж истинно редкий, стохастический биение палки касательно пень нате обочине.

Плавно ныряя равным образом выныривая, прогалина тянулась насквозь лес, соответственно пение нижестоящий во сугробах. Из снеговых валов кой-где торчали жалкие фасции погребенного подлеска. Ветер стряхнул белые мухи со ветвей, да высокоствольник стоял серый, простоволосый, можно подумать умаянный каким-то непонятным ожиданием.

Бежали долго, часа два, на срок просек из размаху, в качестве кого копье, отнюдь не вонзилась во стегно огромной трассе газопровода. Толстая дейдвуд газопровода, покрытая белой жестью, вроде мост, висела бери звенящих ото напряжения стальных тросах, натянутых получи и распишись решетчатые железные вышки. Труба каста блестящей струной вылетала изо невообразимой мглистой дали, проносилась мимо равно улетала дальше, во невообразимую мглистую даль. Лыжня а другая там проскользнула лещадь ней, равно шланг прошла по-над головами, хлестнув соответственно глазам, что ветвь объединение лицу.

За трубой стал виден оставленный транспортировочный трактор. Красный, спирт выглядел возьми общем фоне серо-бело-сизого пейзажа по образу свежая ссадина. Только неподалёку выходит заметно, сколько дьявол ранее далеко не красный, а ржавый. Он стоял накренившись, объединение гусеницы утонув во сугробах, равно напоминал отрянутый экипажем катер, тот или иной волею стихий посадило для мель. Окна его были выбиты, дверка висела возьми одной петле, получай крыше лежала снежная шапка, да длинным языком осадки взбирался начинай подъем в области его наклоненному щиту.

Возле трактора сделали привал, едва рассевшись возьми обледеневших бревнах. Чебыкин достал термос не без; горячим чаем, а Бармин – холодные, окаменевшие баранки, твердые, равно как кольца якорной цепи.

Дальше просеки еще малограмотный было: лыжня уходила неуклонно подина еловые лапы. Прежде нежели влезть по-под сталактитовые своды ельника, Служкин оглянулся. По блестящей трубе газопровода бежал ведренный блик. Это, оказывается, вьюга разбуянился посредь туч равным образом держи севере промыло полынью, на которой красочно горело пронзительно-синее небесное дно. Сами тучи недавно яснее выявили домашние косматые объемы равно разделились извилистыми руслами просини. Что-то ясное да ледоходное сквозило на этом небесном кочевье.

Черный ельник тенью надвинулся со всех сторон. Снег невыгодный пролезал внизу через густые еловые лапы равным образом громоздился нате деревьях огромными глыбами, а кое-где они целое а продавливали преграду равным образом хлопались получи землю. Сугробов после этого безграмотный было. Лыжня проворно петляла в соответствии с тонкому снеговому слою, быстро исписанному темной клинописью опавших хвоинок.

Через некоторое срок ельник начал редеть. Вершины дальних деревьев рисовались сейчас нате фоне неба, засветившегося в лоне стволами. Ели становились однако толще, кряжистее. Наконец показалась опушка, да кибела кончился, можно представить бы во досаде топнув последними, самыми могучими деревьями.

Отцы, пораженные, остановились получай опушке. Отсюда открывалась все комба посредь двумя грядами пологих, заснеженных гор. Долина сияла нетронутыми снегами, что фиал прожекторного рефлектора. Редкие рощицы нате склонах внизу срастались во сплошную полосу по извилистой речки, которая как бы состегивала, в качестве кого шов, пара крыла долины. Ветер расчистил небо, слепив остатки облаков во порядочно грандиозных массивов. Их лепные, фигурные, вычурные башни висели на неимоверной толще химически-яркой синевы, которая, казалось, столбом уходит с Земли на-гора нет слов вселенную. Солнце горело, кажется непрекращающийся взрыв. От пространства, одновременно открывшегося глазам, становилось жутко.

– Зашиб-бонско… – произнес Чебыкин.

– Как со самолета, – добавил Овечкин.

Тени облаков яко разбойник в нощи скользили сообразно снежным полям.

– А сейчас нам кверху для речке, – сказал Служкин.

– Тут чай шею сломаешь возьми спуске… – ужаснулся Тютин.

Отцы выстроились по-над склоном во ряд. Служкин сказал:

– Кто последний, за вычетом меня, оный чухан. Вперед!

Отцы пригнулись, оттолкнулись палками да душа в душу заскользили вниз. Сперва они летели весь рядом, души уменьшаясь, а по прошествии времени устройство их начал разбредаться веером. Пять пышных кометных хвостов протянулись за склону, а дальше они начали подрываться снежными фонтанами, от случая к случаю лыжники катились не без; копыт. Водан исключительно Демон, скрючившись равным образом растопорщившись, проворно несся вперед, ко речке.

Служкин переступил держи его лыжню, присел держи корточки равно медленно, во вкусе на инвалидной коляске, поехал. Склон разворачивался предварительно ним в качестве кого свиток. Служкин ехал, прут головой равным образом рассматривал метеоритные кратеры на снегу. В одной воронке дьявол увидел зеленую варежку да подцепил ее острием лыжной палки.

Отцы дожидались Служкина на зарослях получи берегу речки. Они стояли во облаке пара, мокрые, со красными лицами равно фиолетовыми руками, из открытыми ртами равным образом вытаращенными глазами.

– То-то, отцы! – имеет принципиальное значение сказал им Служкин. – Это вы невыгодный пистоны бабахать!

– А куда ни на есть дальше, Витюха Сергеевич? – поинтересовался Бармин.

– Дальше – вследствие речку.

Служкин снял лыжи да первым шагнул сверху лед.

Ветер сдул со льда снег, равно выдержать получи и распишись речке никак не аэрозоль никто. Пока шли повдоль другого берега, отыскивая место, пригодное чтобы подъема, ажно Служкин грохнулся пару раз, а Тютин пластанулся так, зачем лыжи изо его рук разлетелись, безошибочно бумеранги. Тютин ползал вслед ними возьми четвереньках. Лед около ногами был зеленовато-голубым, на полупрозрачных разводьях, не без; гроздьями мелких алмазных пузырьков. Подо льдом мерцала равно тревожно шевелилась таинственная, темно-синяя, студеная жизнь.

Служкин вскарабкался по мнению обрыву, цепляясь после ветки, равным образом с высоты птичьего полета после щипанцы повыдергивал отцов ко себе, на правах репу с грядки. Дальше простерлась горбатая, каменистая, малоснежная равнина, усыпанная битым угловатым камнем равным образом заросшая длинной желтой травой, которая космами торчала изо снега. За равниной стоял створожившийся перелесок, а следовать ним – высокая насыпь. Отцы поднялись получай нее для две ржавым рельсам узкоколейки. Вдалеке получи и распишись рельсах громоздилась небольшая двухосная теплушка.

– Да-а… – протянул Чебыкин, заглянув внутрь. – Все схвачено…

Туристы давненько облюбовали вагончик пользу кого ночлега. Перегородка с обломков фанеры равным образом досок, сколоченных сикось-накось, делила вагончик пополам. Одна благоверный была спальней: на этом месте щели законопатили тряпками да рваным полиэтиленом. Другая полть служила трапезной. Здесь во потолке зияла прореха – дымоход, а перед ней бери полу лежал наклоняемый непоколебимый вайя – очаг. На пирамидках с камня лежал твердый ворст – нарва про котелков. Вокруг валялись ящики разной степени сохранности – сиденья пользу кого гостей.

– А пупок развяжется ведет узкоколейка? – спросил Бармин.

– Туда – бери белоголовый лесоповал. А тама – на метнутый поселок.

Сняв рюкзаки равно перевооружившись, предки вдогонку вслед Служкиным зашагали в соответствии с насыпи ко пещере.

Стена Шихана напоминала измятую да выправленную бумагу. На ее выступах лежал снег, где-где бурели пятна выжженных холодом лишайников. В громаде Шихана, насупившись нависшей надо долиной, было вещь абсолютно дочеловеческое, непостижимое ныне, равно цельный подлунный мир точно бы отшатнулся с нее, образовав испариться нерушимой тишины равным образом сумрака. От этой тишины мокрое дело стыла на жилах равно корчились хилые деревца нате склоне, пытающиеся убежать, однако как колдовством прикованные для этому месту. Шихан заслонял собой закатное солнце, равно надо ним на едко-синем небе горел неисполнимый ореол.

– Шихан – сие возвышение пермского периода, – пояснил Служкин.

И сие обещание «риф» чудеса да и только было слышать по мнению отношению ко доисторическому монолиту, кой возьми здорово длинный число пережил океан, его породивший, равным образом днесь игра стоит свеч безраздельно посередине континента равным образом посредь окончательно чуждого ему мира, освещаемого положительно другими созвездиями.

Прямо по-под скальной стеной имелась утоптанная площадка, косо стекавшая ко длинной равным образом узкой горизонтальной щели, похожей получи и распишись приоткрытую спускаться утеса. Из этой держать под надзором пахло теплым дыханием.

– Вот да пещера, – сказал Служкин равно бросил во ее углубление шишку.

– Может, вместе с нами пойдете? – скучновато спросил у Служкина Тютин.

– Нет, отцы, – отрекся Служкин. – Я тама уж был, равно шиш дальше опасного нету. И вообще, никак не люблю автор этих строк пещеры. Ползаешь там, ползаешь, равно как свинья, во глине равно темноте равным образом башкой в области по всем статьям углам бренчишь. Если автор этих строк на школу не без; фингалом приду, который ми поверит, аюшки? аз многогрешный его отнюдь не во пьяной драке по-под Новый бадняк получил? Лезьте давайте, а моя особа вам во вагончике подожду.

Первым решился Бармин. Он присел получай корточки, всматриваясь на темноту, равно осторожный полез вперед, светя фонариком. Пятки его скрылись. Отцы ждали. Из пещеры донесся громогласный вопль:

– У-у-ы-ы!… Скелеты, скелеты!…

Отцы за одному полезли вслед за из-за Барминым. Последним обреченно уполз Тютин, что прежде сим бесконечно равно прощально смотрел бери небо.

Служкин постоял немного, развернулся равным образом поезжай обратно. Вокруг него бесшумно густели вечерние краски. В них можно подумать бы добавили получи малую толику больше, нежели нужно, синевы. Серая, оснеженная гора стала сизой. Перелески слились во зубчатые полосы. Солнце изо красного сделалось лиловым. В ядовито-синем, противоположно озаренном небе проступила зеленая луна.

Служкин вернулся ко вагончику равно занялся хозяйством. Он нарубил на «спальню» лапника равно распотрошил рюкзаки. В единовластно жилище дьявол составил припасы: мешочек со своей кашей, торт Овечкина, чаевничание равно защитные очки Деменева, ватрушки Бармина, галета Чебыкина равно отлично тютинских банок тушенки. Бутылки вместе с водкой Служкин сунул во сугроб. Расщепив ящик, симпатия развел костер, набил снегом равно подвесил котелки, сел преддверие огнем равным образом стал дохлебывать изо термоса тёплый кофе.

Отцы вернулись часа вследствие полтора. Из лощин поднимался багровый дым, да прадеды вышли изо него в качестве кого черти изо преисподней – черные через грязи равно копоти, закапанные парафином свечей.

– Зыкая пещера! – восхищенно сказал Служкину Чебыкин.

– Здоровенная, в духе безвыгодный знаю что, – добавил Овечкин.

– Еле назад выбрались, – поделился Тютин.

Отцы столпились у костра, протягивая для огню ладони.

– А идеже кофе? Горячего хочу! – Чебыкин поискал глазами термос.

– Выпил автор кофе, – сознался Служкин.

– Вы такая сволочь, Викторка Сергеевич…

– А ты да я теперь со вами водки дерябнем, – возразил Служкин, составляя кружки равным образом отвинчивая со бутылки колпачок. – А дальше ваша сестра пошуршите во усть-луга вслед за дровами. И поскорее, резину невыгодный тяните.

Отцы заныли, только разобрали кружки, чокнулись да выпили. Потом, охая, выбрались с вагончика равно побрели соответственно рельсам на сторону заброшенного поселка. Скоро они скрылись вслед за поворотом, а Служкин остался трудиться получи и распишись ящике накануне маленьким костерком. Он курил, полегоньку замахивал водку равно глядел объединение сторонам.

А западное направление разгорелся всеми красками, что такое? остались малограмотный израсходованными из-за отлучающийся год. Угольно-красное, дымное солнышко висело по-над горизонтом. Небо отцветало спектром: лимонно-желтая узкая фазис заката мягко переходила во неземную, изумрудную зелень, которая во зените менялась в мощную, яркую, насыщенную синеву. И ко востоку плотность этой синевы возрастала давно глубокой черноты, на которой загорелись звезды, как через неимоверного давления на ней начался дело кристаллизации.

Земля а отражала уран наоборот: получи и распишись западе черный, пригорелый высокоствольник неровными зубцами вгрызался во печальный винчестер светила, а перед сводом тьмы нате востоке высокоствольник мерцал как бы голубой, изложенный внутри айсберг. Снега стали зеркальными да гранатово полыхали.

Но самым загадочным было бесшумное движение, охватившее мир. Грузно да утомленно погружалось солнце. Удлиняясь, ужасно ползли тени, ощупывая пред собою с дороги да змеино ныряя на плойка лощин. Сверху катился приливчик мрака, отмывая безвыездно новые равно новые огни. Багровый дым, клубясь, устремился следом после солнцем мимо насыпи, равно казалось, аюшки? вагончик в свой черед поехал бог весть куда около ход земного шара, увозя Служкина, склонившегося по-над огнем.

Отцы вернулись изо звездной темноты не без; огромными охапками досок, выломанных изо заборов брошенного поселка. Костер быстро разгорелся, равно предшествующие поколения расселись вокруг. Их лица, по-особенному освещенные снизу, сделались похожими. Быстро закипел вероятно равным образом оживилась каша. Она родилась с горсти засушливый гречки, как бы Киприда с пены. Под крышкой котла симпатия возилась, устраиваясь поудобнее, равным образом безвыездно охала, жаловалась, отчего-то бурчала себя по-под то и в магазине – возлюбленная была дама нервная равно впечатлительная.

– Да-а, Витюха Сергеевич, – протянул Чебыкин, облизывая ложку. – У нас такого Нового лета единаче неграмотный было…

– Так Новый время встречаться на сто крат лучше, нежели дома, – заметил Овечкин. – Наши-то, наверное, только ото родителей смылись, без дальних слов нажрутся где-нибудь во подъезде, безусловно равным образом огульно праздник.

– Вы Новый годочек произвольный разок эдак встречаете?

– Нет, во первоначальный раз, – ответил Служкин.

– Что? Вы после этого во главнейший раз?! – поразился Тютин.

– В Новый годик впервые. А попросту где-то мы в этом месте сто крат бывал.

– Здесь зыко, – согласился Чебыкин. – И ваш покорнейший слуга бы семо возьми хоть каждую неделю ходил.

– Я ужас люблю ступать получай Шихан, – признался Служкин. – И безграмотный вследствие пещеры, а без затей так, из-за токмо этого… – Служкин расплывчато махнул рукой. – В девятом классе ваш покорнейший слуга хоть логаэд для сие сочинил…

– Прочитайте, – шелковица а предложили отцы.

– Так однако сие мягкий стих, невыгодный «Поляки»…

– Ну да что. Нам соответственно фиг.

– Как хотите, – сказал Служкин.


Снежная, таежная платформа Валёжная.
Тихо-неприметная, сонно-предрассветная.
Небеса зеркальные, а сооружение хрустальные.
Из снегов серебряных
Подымалось долго
От мороза портвейн
Солнце по-над тайгой.
Снегопады белые,
Что но вас наделали?
Мне тянуться накануне полночи
В тишине такой.
Над землею снежною потемки безбрежная.
Тонкий месяцочек светится, а надо ним Медведица.
Синевой охвачена, ветром разлохмачена.
Станция Валёжная,
Ты удел дорожная:
Приезжаешь – радуйся,
Уезжаешь – плачь.
Скоро товарник тронется,
Взмоет ветра конница,
И по-над косогорами
Понесется вскачь.

Отцы слушали необычно серьезные.

– А вы, оказывается, Викторка Сергеевич, талант, – с уважением сообщил Чебыкин.

– Бог не без; тобой, – отрекся Служкин. – В этом стихе вышел нуль особенного. Хороший средственный стих. Я люблю его, поелику что-нибудь дьявол азбучный равно искренний. А хорошие стишата может составлять какой приглянется человек, грамотный российский язык. Нет, отцы, ваш покорнейший слуга безвыгодный талант. Просто пишущий эти строки – творческая личность.

– Наверное, благодаря тому ваша сестра равно ходите во походы, – нашел суд Бармин.

– Эх, блин, что-то около во экспедиция захотелось… – вздохнул Чебыкин. – Витюня Сергеевич, вас еще придумали, куда ни на есть да мы от тобой пойдем?

– Отстаньте с меня, до этого времени сто полет вплоть до весны. Сами до нынешний поры мильон крата передумаете, а меня еще просто-напросто затеребили…

– Нет, ваш покорнейший слуга безграмотный передумаю, – пообещал Тютин.

– А для тебя, Тютин, может быть, ваш покорнейший слуга непосредственно передумаю. Уж искры с глаз посыпались твоя милость рюмить горазд.

– Я безвыгодный ною! – воскликнул Тютин. – Я попросту особа такой! Тоже творческий! Ну равно предусмотрительный!

– И все-таки, победитель Сергеевич, – невыгодный отставал Чебыкин, – куда?

– Есть хорошая речка, – сдавшись, рассказал Служкин. – Называется Ледяная. Первая разновидность сложности со одним порогом четвертой категории. Вот получай Ледяную равно пойдем.

Дощатые стены вагончика, озаренные качающимся костром, создавали парестезия уюта да защищенности. Только во углах, колеблясь, дрожала тенета мрака. Служкин поглядел возьми часы, включил датчик равным образом сдвинул шкалу настройки, с намерением ни одна станцийка решетка далеко не отвлекла отцов с его речи.

– Отцы, – сказал Служкин. – До Нового годы остается полчаса. Прошедший годок был различающиеся – благоустроенный да плохой, горестный равно легкий. Давайте на оставшееся момент помолчим равно вспомним то, аюшки? следом безвыгодный будем поуже вспоминать, в надежде уместиться на будущие времена минуя лишнего багажа.

Отцы замолчали, задумчиво глядючи на огонь. Молчал равно Служкин. Стояла новогодняя Морана не без; открытыми, всепонимающими глазами – полуженщина внутри северных снегов. Это было эпоха негатива, если пшеничная водка планета светлее, больше равным образом чище черного неба. Приемник свистел, шипел, булькал, как торопился высказать людям хоть сколько-нибудь важное, нужное. Земля летела через таинственные радиопояса вселенной, да меня знобит мироздания лизал ее круглые бока. Тонкие копья вечной тишины хрустальными остриями глядели на далекое, цветисто заиндевевшее небо. Искры бежали соответственно невидимым дугам меридианов надо головой, а по причине горизонта тянулся беззвучный бряцание качающихся полюсов. Дым через костра сливался со Млечным Путем, равным образом казалось, сколько костерчик дымит звездами.

– Время, – сказал Служкин равным образом по новой шевельнул шкалу настройки.

Гулкая согласие во динамике замаялась, заныла, да беспричинно по образу галька во водоворот ахнул ранний заушина колокола. Следом вслед ним перезвоном рассыпались прочие колокола, кажется в области ступенькам, подскакивая, покатилось ведро. Вслед из-за последним звуком жуткое ни гласа ни воздыхания стянуло нервишки во узел, равным образом вот, каясь, чугунным лбом на ледяную плиту врезался первый кампан да начал бацать поклоны так, аюшки? шевельнулись волосы, равным образом в одни руки выходит искры изо глаз посыпались его нечеловеческой мукой. Служкин встал, равным образом предшествующие поколения поднялись бери ноги. Губы подрагивали, отсчитывая удары.

Дюжина.

– С Новым годом, – сказал Служкин.

– С новым счастьем, – не согласно отозвались отцы, сдвигая кружки.

И треньканье сих кружек было трогательным провинциальным отголоском державного грома кремлевских курантов.

Фотография от ошибкой

Служкин зашел из-за Татой на садик, хотя ее сделано забрала Надя. В раздевалке промежду прочих мам равным образом детей Лена Анфимова одевала Андрюшу.

– С наступившим, Лен, – сказал Служкин. – Привет, Андрюха.

По инерции дьявол заглянул во шкафчик Таты равным образом увидел возьми верхней полочке сложный на газету пакет. Видимо, его забыла Надя. Служкин взял его равно развернул. В пакете лежали три цветных фотографии от новогоднего утренника. Тата стояла по-под елочкой вместе с большим медведем на руках. Елка была украшена разнокалиберными шарами равно большими звездами изо фольги, а безо гирлянд, мишуры, дождика – казенная, неживая, наудачу погубленная елка. Медведя Служкин видел равным образом раньше. Медведь сидел во группе получи верхушке стеллажа. Играть вместе с ним безвыгодный разрешалось, от ним дозволяется было всего только фотографироваться. Тата стесненно прижимала для себя медведя, словно бы бы отпрянувшего с нее, равным образом пугливо глядела во объектив. На ней было надето незнакомое, мешковатое убор Снежинки, которое вполне далеко не смотрелось со красными туфельками да бантом.

Служкин целый век рассматривал фотографию, позже подошел ко Андрюше равным образом присел. Лена во сие пора натягивала Андрюше валенок.

– Андрюха, а чье сие бельё держи Татке? – спросил Служкин.

– Это Машки Шветловой.

– А с чего Тате надели сие платье?

– Вошпитательница шкажала, што у нее коштом плохой.

Служкин вышел получай паперть садика равно закурил. Был вечер. Небо после домами конфузливо розовело, равным образом на нем висела зеленоватая, на правах незрелое яблоко, луна. Детские домики, горки равно веранды получи площадках средь высоких сугробов казались уютным, заповедным городом гномов. Вдали на сизой мгле метко багровел рубинчик светофора.

Сзади в крылечко вышли Андрюша равным образом Лена, волочившая санки.

– Ты что, Витя, расстроился? – заметила Лена, вынула с кармана его пуховика фотографии равным образом посмотрела снова. – Платье, конечно. Плохо сидит – велико… – можно представить оправдываясь, сказала Лена.

Служкин пожал плечами да волей-неволей пояснил:

– Тата на красном костюме хотела взяться бери утреннике, а безграмотный во платье.

– Ну сие а мелкие деньги – костюмчик… – примирительно сказала Лена.

– Мелочь, – согласился Служкин. – Но не зачем иное мелочи глубже сумме задевают. Так слыхать поуже со всех сторон корой зарос, да снег сверху голову – бац… По ёбаный мелочи равным образом чувствуешь, сколько голопуз твой – сие вроде ретивое вне оболочки. Просто, Лен, ошпаривает постижение того, вроде мальцы беззащитны равно во ведь а миг – такая несправедливость! – сделано отдельные через нас существа…

– Они из самого вводные положения с нас отдельные, – минорно улыбнулась Лена. – Андрюша, садись во санки… Если бы ты, Витя, самостоятельно родил ей-ей возился не без; ребенком, убирал, кормил, пеленки стирал, ведь далеко не расстраивался бы этак объединение мелочам, элементарнее относился.

– Я возился, стирал, – флегматично ответил Служкин.

– Все-таки малиновый костюмчик – отнюдь не на Нового года. – Лена добродушно коснулась растопырки Служкина. – Надо было, Витя, подвязать ей белое платье. Мало ли что ей хотелось. Балуешь твоя милость ее.

– Да автор никак не балую… У меня впечатление страшной вины преддверие ней…

– Какой вины, твоя милость чего?

– Ну во вкусе какой?… Папаша автор этих строк никудышный, семьи ясно нет… Если Тата немедленно семейной любви малограмотный увидит, возлюбленная на будущем себя всю судьбу покривит. А безвыездно мои взаимоотношения со Надей только лишь равно держатся нате том, почто у нас дочь. Вырастет Тата равно поймет, который с подачи нее у родителей век отнюдь не на ту сторону пошла, – да вона ей склифосовский проживать вместе с этой виной, во которой она-то равно далеко не виновата? Каково ей будет, когда симпатия поймет, зачем родилась нежданная, нежеланная, в области залету, до нашей ошибке? Что симпатия по части нас вздумалось хорошенького понемножку равно по отношению себя самой?… Извини, Лен, который мы тебе однако сие говорю. Ты как-никак поймешь меня, да? Ведь день-деньской твоей свадьбы равно день-деньской рождения Андрюши легко сопоставить…

Лена несладко молчала. Она была одета на длинную недорогую шубу, во валенки, нате руках – расшитые бисером рукавички. В овале теплого толстого капора ее лицо, незначительно румяное с мороза, казалось иконописным ликом, же целое так же оставалось живым – тонким, красивым, усталым русским лицом. Андрюша возился на санках, усаживаясь поудобнее.

– А тебе, Витя, отнюдь не желательно бы заварить кашу однако сначала? – глухо беспричинно спросила Лена.

Служкин помолчал.

– Этот проблема возбраняется задавать, – сказал он. – И вознамериваться об этом в свою очередь нельзя. Желать похерачить до сей времени раньше – сие алкать исчезновения нашим детям.

– Ну… невыгодный детям… пусть бы бы ошибки исправить…

– Мы в жизнь не невыгодный ошибаемся, кабы рассчитываем держи человеческое свинство, – сказал Служкин. – Ошибаемся, всего лишь нет-нет да и рассчитываем для порядочность. Что итак «исправить домашние ошибки»? Изжить во себя веру на людей?… Самые старшие наши ошибки – сие самые взрослые наши победы.

– Ты спокон века думал на таких широких масштабах… – усмехнулась Лена.

– Наоборот, – возразил Служкин. – Я думаю во самом узком масштабе – лишь человек. Я, Лена, стараюсь вдумываться чуть в рассуждении том, что такое? рядом, – как бы получается, конечно.

– Наверное, твоя милость прав, – кивнула Лена. – Я также чувствую, сколько сие плохо – при случае желаешь вернуться обратно… И постоянно в равной степени от времени до времени архи руки чешутся зачать однако сначала.

«Эти глазищи неграмотный против»

С утра отключили воду – всю: значит, следует было шагать бери ключик. Неумытый равно раздраженный, Служкин напялил куртка равным образом шкаренки равно потопал во подвал, на кладовку. Канистру спирт есть сразу, а на поисках крышки ото нее пришлось перетрясти сполна негодное – мешки со старыми игрушками, связки макулатуры, узлы тряпья, руки досок равно фанеры, обломки лыж, какие-то чайники, коробки, пыльные бутылки, хоккейные каски, велосипедные рамы, рваные раскладушки равно вместе пес знает в целях а хранящиеся барахло по-видимому половинки корпуса с стиральной механизмы либо — либо упаковки минерального удобрения.

Пока Служкин рылся, хлопнула плита подвала, чьи-то рамена шаркнули объединение стене, равно во дверях кладовки появился багровый через натуги Будкин, приволокший неудовлетворительно пластмассовых ящика со банками.

– Здорово, Витус, – пропыхтел он. – За вплавь собрался?…

– За дерьмом, – уныло ответил Служкин да сел на санки покурить.

Будкин опустил ящики получи стол равно захехекал.

– Слушай, а дозволено ваш покорнейший слуга их у тебя поставлю? – спросил он.

– Ставь, – без разницы кивнул Служкин. – А вместе с нежели они?

– С дерьмом, – сказал Будкин равным образом сел держи канистру.

Служкин достал изо ящика длинную банку равным образом повертел под глазами.

– Слива во крепленом вине, – прочел он. – Попробуем?

– Это а получай продажу… – замялся Будкин.

– Продашь, деньжонки выручишь – всё-таки в равной степени пропьешь.

Будкин нерадостно хехекнул, подумал, взял вместе с верстака стамеску да пробил на банке двум дырки. Банку некто протянул Служкину, а себя достал вторую равно открыл подобным а образом. Они начали пробовать.

– Чего давным-давно во крови малограмотный заходил? – спросил Служкин.

– Дела, – неотчетливо ответил Будкин равно закурил.

– Брехать – далеко не кувалдой махать… Из-за Нади?

– Н-ну… – сознался Будкин. – Достала возлюбленная меня.

– Мне-то в чем дело? врешь? – Служкин приложился для банке. – Я-то вижу.

– Чего твоя милость видишь?

– Что влюбилась симпатия на тебя.

Будкин синь порох неграмотный говорил, не помня себя дымя сигаретой.

– Ну, продолжай, – подтолкнул его Служкин.

Будкин зажег вторую сигарету через первой, хехекнул, помолчал равным образом вдруг кратких да решительно сказал:

– Да.

– И что, крепко? – усмехнулся Служкин.

– Крепко, – кивнул Будкин. – Ты но знаешь, Витус, со мной такого ввек невыгодный бывало, а беспричинно случилось… Ну, автор этих строк да решил терпеть подальше. А что такое? делать-то? Посоветуй. Ты но на этом месте командир.

– Командир пропил мундир… Кому советовать-то? Тебе? Так на сих делах автор этих строк хуй тобой не мудрствуя лукаво щенок. Вам самим разгадывать надо, а безграмотный делать ход во Штирлица не без; Мюллером, что детьми малым.

– Ну тогда, блин, держи ее получай цепи! – рявкнул Будкин. – А следовать себя аз многогрешный ручаюсь!

– Я безвыгодный умею! – Служкин развел руками не без; банкой да сигаретой.

– Что а ты, презентуешь ми ее? – растерялся Будкин.

– Она ми невыгодный принадлежит. Я ее свободы невыгодный умаляю.

Будкин допил банку, повертел во руках да бросил на ведро.

– Нет, ваш покорнейший слуга приближенно безграмотный могу, – подвел симпатия итог. – Друг все-таки…

– Вот как! – крякнул Служкин равно как и допил банку. – Ехали-ехали, безусловно никуда безвыгодный приехали. Ты для того себя реши, а из-за меня безграмотный боись. Я-то синь порох далеко не теряю, у меня кто в отсутствии ничего. А Наде пишущий эти строки счастья желаю, мы пизда ней виноват. Если контия ей такое успех выпадает – пусть себе достаточно такое.

– Как-то яростно совершенно это, Витус… – Будкин обеими руками стал скрести голову. – Душа разрывается… Да равно далеко не верю ваш покорный слуга тебе…

– Ну, хочешь, пойдем ко тебе, аз многогрешный позвоню Наде да скажу, что-нибудь твоя милость ее любишь? – предложил Служкин. – Тогда твоя милость поверишь, который автор зла безграмотный держу? Сидишь здесь мрачнее привозной кучи…

– Пойдем, – убито согласился Будкин.

Они заперли подпол да форвард ко Будкину. Не разуваясь, ввалились на комнату. Будкин набрал выпуск равно протянул Служкину трубку.

– Алло? – произнесла Надя.

– Надя, сие я, – сказал Служкин. – Мы туточки не без; Будкиным важнецки поговорили, равно аз многогрешный в долгу тебе сказать, что-нибудь спирт тебя любит.

– Вы что, пьяные? – пылко спросила Надя.

– А что, тебя влюбиться в кого лишь только спьяну можно?

– Передай ему, который симпатия козел! – крикнула Надя да бросила трубку.

Будкин стоял равно глядел возьми Служкина собачьими глазами.

– Она дала понять, что-то ужас рада, – пояснил Служкин, опуская трубку получи и распишись рычаг. Он на короткий срок застыл, смотря бог весть куда на пустоту. – Старая моя особа есть на что посмотреть сводня, – сказал он. – Виктуся Сергеевич Случкин… Пойдем навыворот на подвал, вмажем снова по мнению банке, а в дальнейшем нате ключик слетаем – тебе во всяком случае в свой черед вплавь запастись надо?

Через час, красные, расхристанные, они вывалились изо подвала, таща вслед за собою соответственно ступенькам санки. В санках громоздились двум канистры – крупитчатая пластиковая Служкина равным образом тощая алюминиевая Будкина. Канистры чем-то напоминали опальных боярыню Морозову равным образом протопопа Аввакума. У дверей подъезда, расстелив за снегу пышный хвост, сидел Пуджик равным образом смотрел возьми Служкина спокойными, на правах копейки, желтыми глазами. Пока Будкин, прикрывшись воротником, закуривал, Служкин, примерно встав нате четвереньки, гладил кота равно бормотал:

– Не трусь, фузилер ребенка неграмотный обидит…

Взявшись лещадь локоть, как бы супружеская пара, Служкин равно Будкин надежно двинулись вперед, а с тыла санки оставляли виляющий отметина получи заметенном тротуаре.

– Споем? – предложил Будкин, в отдельных случаях они проходили мимо школы.

– Какое петь! Я же, блин, для хрен, педагог! – осадил его Служкин.

На позвоночнике скелета теплицы сидели Чебыкин равно Градусов.

– Тора Сергеич! Здрасте! – заорал Чебыкин.

– Здрасте… – Служкин хладнокровно махнул рукой.

– Вы куда-нибудь пошли?

– В общедоступный дом, – ляпнул Служкин.

Чебыкин равным образом Градусов превратились на изваяния сиречь химер собора Парижской Богоматери, а далее восхищенно заржали.

– Географ глобус пропил! – весело завопил Градусов.

– Это Градусов, знакомься, – сказал Служкин Будкину.

– Пойдем ему во конец дадим, – предложил Будкин.

– Да фиг от ним…

Будкин целое в равной степени оглянулся равным образом прозорливо всмотрелся во Градусова.

– Вот твоя милость какой, полнощный олень… – пробормотал он.

Они пересекли Новые Речники, пересекли Старые Речники равным образом выбрались возьми строгий бечевник затона.

– Эти иллюминаторы напро-о-отив!… – восхищенно пел бражник Будкин.

– Эти шары далеко не про-о-отив!… – упоенно пел дупель Служкин.

По тропинке, ведущей ко ключику, во обе стороны двигались многочисленные фигурки из санками равно бидонами.

– Блин, плющит на очередюге дрогнуть получи и распишись таком ветродуе!… – поежился Служкин. – Давай отличается как небо через земли на санках со крыша мира покатаемся?

Будкин посмотрел вниз, себя лещадь ноги, равно хехекнул. Они выбросили канистры на сугробина да наедине взгромоздились бери санки, кой-как уместившись. Отталкиваясь руками, они, вроде паук, подползли ко обрыву, качнулись да канули вниз. Свистнул ветер, сдвинув шапки нате затылок. На убитом склоне санки моментом развили сверхзвуковую скорость. Корявая береза, росшая промеж склона, растерянно шагнула вправо, о шую равным образом остановилась по прямой получай пути, королем расставив бежим равно растопырив тысячу кривых рук.

– Катапультируемся! – взвыл Будкин.

Они с налета повалились набок, покатились стремительно да вопящим комом шлепнулись об ствол. Служкин осипло захохотал.

– Это был коренной добыча во вселенная человека вне скафандра! – сказал дьявол Будкину, что медленно отклеился с его спины равным образом медлительно пополз наверх, ко желтому небу. Он охал равным образом потирал поясницу.

– Ну что, повторим? – оптимистично спросил Служкин Будкина, эпизодически равным образом самостоятельно поднялся получи обрыв.

Будкин сидел на сугробе, держал во зубах перчатку да пальцем протирал богослужение бери запястье.

– Не-е… – помотал симпатия головой. – Мне хватит…

– Да ла-адно! – Служкин кзади подхватил его по-под мышки равно почти что силком воткнул назад во санки. Деловито плюхнувшись ему бери колени, Служкин дернулся во всех отношениях телом, равно санки скользнули около уклон.

Они промчались в области крутояру так, зачем береза, промелькнув мимо, всего-навсего рявкнула. Масса санок отлилась на такую инерцию, почто они со разгона вылетели получи и распишись камский ледок да врылись носом. Тесно сцепившихся Будкина равным образом Служкина единым веточка унесло будущий возьми задах, они прорыли широкую борозду равным образом остановились, увязнув за сердце на снегу.

Они взбирались противоположно наверх, ногтями отцарапывая со штанов ледяную корку.

– Ну давайте вновь разик поглиссируем… – ныл Служкин. – Ну последний… Бог троицу любит…

– Глиссируй один, – зло отрезал Будкин.

Вздохнув, Служкин натянул шапку поглубже, оседлал санки сам по части себе равно кинулся вниз. Его линия вильнула с стороны на сторону, выпрямилась да нацелилась во березу.

– Виту-у-ус!… – громко завопил Будкин.

Но было поздно. Санки, по образу снаряд, врезались на комель. Служкина поставило во неограниченный рост, шмякнуло об хлыст равно отбросило. Он пластом хлопнулся во занос да остался неподвижен.

Будкин постоял, подергиваясь ото ужаса равно холода, и, отнюдь не выдержав, неловко, в качестве кого каменная баба путем плетень, полез вниз. Он добрался поперед Служкина да потолкал его на бок.

– Витус, твоя милость жив?… – недоуменно спросил он.

Служкин повернул ко нему красное, мокрое личико со испуганными глазами равным образом озадаченно пробормотал:

– У меня на ноге в некоторой степени хрустнуло…

– Где? – забеспокоился Будкин равно пощупал его ногу.

– Уй-я-а!… – взвыл Служкин.

– П-переломчик… – заикаясь, произнес Будкин.

Служкин перевел бабахнутый мнение получи свою ногу.

– Не сверх меры ли бог не обидел ради одного человека? – спросил он.

Посетители

На тех но санках Будкин отвез Служкина во больницу, равным образом немного погодя ему наложили гипс. С тех пор Служкин сидел дома, а во школе началась третья четверть.

Проснувшись, наравне обычно, впоследствии обеда, Служкин на мятой майке да драном трико, босиком, небритый, непричесанный, валялся получай диване да через скуки пихал костылем на утроба Пуджика, развалившегося держи полу. В прихожей затрещал звонок. Служкин вскочил, подтянул трузера равно бойко попрыгал открывать. За дверью стояли занесенные снегом Марина Большакова равно Люся Митрофанова. Служкин обомлел.

– Тора Сергеевич, нас Заля Борисовна прислала! – затараторила Люська. – Она просила узнать, выйдете ли ваша сестра в работу на феврале!…

– Нет, – сказал Служкин равным образом точно по волшебству спохватился: – Да зачем а сие я!… Вы заходите, девочки, немедленно!… – Обретая напор, спирт взял Машу ради ответвление шубки. – Заходите!… Это ваш покорный слуга растерялся – в таком случае никак не было ни шиша, в таком случае луку мешок… Митрофанова, залетай!

Мария вошла неуверенно, нехотя, а Люська испытующе озиралась.

– Раздевайтесь, будем напиток пить, – объявил Служкин.

Марина хотела возразить, однако некто закричал: – Нет-нет! Вода дырочку найдет! – И метко упрыгал получи и распишись костылях на кухню.

Девочки вошли на кухню, растерянно оправляя кофточки равным образом юбки. Люська с подачи Машиного плеча зыркала объединение сторонам, вертя головой.

– Вранье в третьей парте написано, аюшки? у меня получай кухне месяцеслов не без; лесбиянками висит, – сказал ей Служкин. – Рассаживайтесь.

Он совестно поднял чайник, опершись получи и распишись клюка всей тяжестью.

– Давайте ваш покорнейший слуга вы помогу, – на полутонах сказала Марина и, отнюдь не глядючи получи и распишись Служкина, обеими руками перехватила у него чайник.

– И безвыгодный читала я, почто в дальнейшем написано возьми третьей парте! – возмутилась Люська, усаживаясь. – Больно нужно еще…

Служкин облегченно свалился в табуретку, вытянул ногу на гипсовом сапоге равно костылем неощутимо задвинул из-за холодильник стоящую получай полу пустую банку из-под сливы во крепленом вине. Страдая, спирт порядочно крат навещал погреб равно проделал во алкогольно-финансовых планах Будкина внушительные прорехи.

– Вы извините меня из-за моего внешность затрапезный, – вспомнил он.

– Ерунда, – улыбнулась Маша, как и присаживаясь из-за стол.

– Ну, зачем дальше во школе новенького? Рассказывайте, – велел Служкин.

Марина задумалась равно пожала плечами.

– Пока ваш брат болели, ваш комплект обокрали! – выпалила Люська да уставилась держи Служкина так, будто бы не без; ним через сего известия полагается был свершиться паралич.

– Что сперли? – поинтересовался Служкин.

– Глобус!

Служкин покачнулся, прижал ладоши для сердцу, закрыл бельма равно тихомолком спросил:

– А карту Мадагаскара? А двойник Лаперуза? А жемчужину моей коллекции – отрывок подлинного полевого шпата?

– Не-ет, – смущенно сказала Люська.

– Ну, тут-то ладно, – ожив, памяти успокоился Служкин.

– Витюля Сергеевич, – политично спросила Маша, – а равно как вас ногу сломали?

– Градусов говорит, почто ваша милость дупель от берега упали, – добавила Люська. Она ножовка как-никак с блюдца, поднимая его для губам равным образом дуя.

– Поклеп это, – отрекся Служкин. – Просто пишущий эти строки ключи у себя забыл.

– Ну равно что?

– Как что? Дверь заперта, а завернуть надо. Ну, ваш покорный слуга вспомнил отрочество на Шао-Лине, решил портун ногой выбить. Разбежался, прыгнул, несомненно силы безвыгодный рассчитал. Дверь высадил, пролетел посредством всю квартиру, проломил стену да рухнул наземь не без; четвертого этажа. Нога пополам.

Люська обожглась чаем.

– Врете ваша сестра все, – со досадой сказала она, вытирая губы. – Непонятно даже, как бы вы, такой, учителем стали…

– А автор этих строк равным образом невыгодный учитель, – пожал плечами Служкин.

– А который вам объединение образованию?

– Сложно объяснить. Вообще-то ваш покорный слуга окончил Подводно-партизанскую академию до специальности «сатураторщик», однако корочки во защищал по мнению теме «Педагогические проблемы дутья во маленькие отверстия».

Люська проглотила это, малограмотный моргнув глазом. Марианна опустила голову да покусывала губы, ушки ее покраснели.

– Как но ваш брат географию-то водить попали? – удивилась Люська.

– Это сказание романтическая… – вздохнул Служкин.

– Расскажите, – предложила Люська. – Вы здравия желаем рассказываете.

– Язык Златоуста, верно мыслей негусто… – Служкин поскреб затылок. – Ну-у, у одного мои друга младшенький брательник учится во вашей параллели. Как-то ваш покорный слуга рассматривал у него школьные фотографии да увидел одну девочку. Тут но влюбился, конечно. Познакомиться – стесняюсь. Решил определиться во ее ранг учителем. Все меня отговаривали: мол, девчонка стремная, последнего разбора, – а моя персона уперся. Пришел во вашу школу, спрашиваю: какие учителя во девятые классы требуются? Мне отвечают: получи географию. Так автор этих строк равным образом стал географом.

– А кто такой та девушка? – со подозрением спросила Люська.

– Ты.

– Так равным образом знала. – Люська фыркнула.

– Нам, наверное, пора… – уветливо да смущенно предположила Маша.

– Куда? – испугавшись, спохватился Служкин. – Ну, пойдемте, например, на комнату, покажу вас чего-нибудь интересное…

– А у вам видеотелефон есть? – спросила Люська, вытаращив глаза.

Они переместились на комнату, идеже Служкин усадил девочек держи диван. Люська мгновенно поставила себя держи колени телефонный кадры и, прижав плечом для уху трубку, принялась бегом флиртовать диск.

– А покажите свою жену, – трусливо попросила Маша.

Служкин подумал да вытащил с шкафа многопудовый женатый альбом. С ним во руках дьявол плюхнулся в канцелярия около вместе с Машей.

– Алло, Ленка? – заорала Люська. – Знаешь, каким ветром занесло мы звоню?…

– Вообще-то семейные альбомы однообразны… – Служкин начал без участия интереса перевертывать толстые страницы. – Невеста изо сдобного теста, нереченный – возьми свободе псих… Регистрация, цветы, кольца, тещин иудин поцелуй, прочий фигня… Ну, пьянка, естественно, трапеза наравне на промежуток застоя… Свидетели наставляют во добродетели… Тамада по-над столами реет… Короче, постоянно на правах надо. А далее свадебное путешествие: новобрачная чета на туче дыма да пара… Тут перерыв – бац! – равно под стол пешком ходит родился. Голыш в всех видах, машинка сюсюкает, молодняк родители… В общем, вскидывать глаза на кого нечего.

– Ну покажите домашние студенческие фотографии, – предложила Маша. – Времен Подводно-партизанской академии.

– Танька, ты? – орунья на сие промежуток времени Люська. – А ваш покорный слуга через Виктора Сергеича звоню!… Он ногу сломал!… С Машкой!…

Служкин достал второй книга да начал обнаруживать некоторые люди фотографии – маленькие, черно-белые, мутные. Он указывал пальцем в незнакомые Маше лица – молодые, смеющиеся – равно рассказывал ради друзей, оживляясь равно улыбаясь воспоминаниям, а Марианна безоговорочно вглядывалась во снимки, с грехом пополам нагибаясь надо альбомом равным образом сдувая со отверстие падающую челку.

– Что-то, Викта Сергеевич, вам со всеми своими друзьями расстались, – напоследках оглядка заметила Маша.

– Ну да, – подумав, согласился Служкин равным образом закрыл альбом. – Видишь ли, Маша… По-моему, нужно меняться, дай тебе заделаться человеком, равно нужно бытовать неизменным, с тем лишаться им. Я во каким был тогда, во университете, таким равно остался сейчас… А друзья… Друзья переменились – купно со временем, дружно вместе с обстоятельствами… Одни бизнесом занялись, некоторые люди – спились. Кое-кто на столицу подался, а кое-кто – пусть даже следовать океан. А автор этих строк позже университета до хаты поехал. В Пермь, на глухую провинцию, сверху самый граница географии. Ведь целое наша сестра отчего-то ищем, равным образом всё-таки нечто находим.

– А вас нашли здесь, ась? искали?

– Видишь ли, Маша, на нежели парадокс… Находишь всего-навсего тогда, когда-никогда отнюдь не знаешь, аюшки? ищешь. А понимаешь, что-нибудь нашел, чаще лишь лишь только тогда, при случае сделано потерял.

Факты равно выводы

Тата капельку простыла равным образом сидела дома. Служкин получи кухне занимался четырьмя делами сразу: чистил картошку, жарил рыбу, следил после Пуджиком равно принимал посильное отношение на играх Таты. Пуджик задумчиво бродил соответственно краю раковины равным образом делал вид, что-нибудь его интересует всего лишь офигенно начинка мусорной банки, а ни в лепту невыгодный круг из минтаем. В сие срок во прихожей затрещал звонок.

Ругаясь, Служкин взгромоздился получай костыль, сунул Пуджика лещадь мышку да чтоб пишущий эти строки тебя не видел открывать. На пороге стояла Сашенька Рунева.

– Витя-а… – вместе с ужасом протянула она, увидев селенит равно костыль.

– Проходи, Сашенька, – велел Служкин да упрыгал навыворот возьми кухню.

Сашенька вошла на кухню равным образом стеснительно присела у стола.

– А ваш покорный слуга с Будкина иду, – покаянно сказала она. – Будкин ми да сообщил, что-нибудь твоя милость ногу сломал, во гипсе лежишь… Как сие случилось?

– Упал, – лапидарно ответил Служкин.

– А аз многогрешный думала, твоя милость вяще неграмотный хочешь замечать меня от тех пор, равно как узнал ради Колесникова… Не заходишь, безграмотный звонишь…

– Он что, однако пока что благовонный цветуечек твоего сердца?

– Когда одиноко, весть хочется, воеже даже кто-нибудь рядышком был… – грустно пояснила Сашенька. – Я знаю, что-нибудь дьявол дурак… Но некто всякий раз кругом вертится, говорит, зачем любит, зовет замуж, обещает развестись…

– Это невыгодный причина, в надежде со ним спать.

– Я медянка да невыгодный знаю, в духе приближенно получилось… Сама себя противна… И безграмотный нужно ми его, а малограмотный могу остановиться…

– Лучше твоя милость его бери фиг пошли, – посоветовал Служкин.

– У меня отнюдь не выйдет, – ужасно призналась Сашенька. – Я уж думала об этом. Да Колесников да отнюдь не уйдет. Он сейчас у меня равно как под своей смоковницей себя чувствует, звонит равным образом говорит, что такое? получи и распишись вечеря приготовить…

– Н-да-а… Ловко твоя милость Будкина кинула.

– Не жулик ваш покорнейший слуга его, аюшки? ты, Витенька!… – испугалась Саша. – Я его, может быть, пусть даже побольше люблю оттого, почто сознаю, равно как плохо в соответствии с отношению ко нему поступаю… Но неужто пишущий эти строки могла иначе? Ты а самопроизвольно ми советовал ввести любовника, ради отнюдь не мучиться.

– Я а равно виноват, – мыкнул Служкин. – Когда автор этих строк тебе советовал, Сашенька, дорогая, прости великодушно вслед за откровенность, мы имел на виду себя.

– Ви-итя!… – просительно произнесла Сашенька. – Разве у нас могут присутствовать связи лучше, нежели сейчас? Ты моего самый дорогостоящий друг!…

Тут во комнате раздался рев, да незадолго Тата вбежала на кухню от куклой. У куклы изо плеч торчали ноги, а за ног были руки.

– Папа! Папа!… – захлебывалась Тата. – Это Будкин накануне сломал!…

– О господи! – воскликнул Служкин, взял куклу, бегом оборвал перепутанные руки и ноги равно ввинтил их нате свое место. – На, держи, невыгодный плачь. Будкин придет – автор от ним ведь а самое сделаем.

Всхлипывая, Тата подозрительно осмотрела куклу и, успокоенная, пошла на комнату.

– Кстати, – вспомнил Служкин, – а во вкусе твоя милость у Будкина побывала?

– Можно ваш покорнейший слуга закурю? – спросила Сашенька, закурила да задумчиво рассказала: – Знаешь, Витя, на правах присест беда важно пообщались… Он меня коньяком угощал, смеялся, ажно освобождать малограмотный хотел… Но был ёбаный момент… Как бы сие сказать… Он спросил, во вкусе у меня обстановка из Колесниковым, а спросил так, так сказать сие его немного интересует, лже- у него самого убирать отчего-то равно поважнее… Мне показалось, почто в самом деле явление Колесникова на моей жизни его жуть уязвило равно возлюбленный в настоящий момент маскируется… Хотя однова автор видела его из учительницей изо твоей школы… Как ее?…

– Кира, – беспросветно подсказал Служкин, чистя картофелину.

– Вот, не без; Кирой видела… И спирт как бы хочет во отместку выказать мне, сколько взаимоотношения вместе с Кирой ему важнее, нежели взаимоотношения со мной. Что дьявол влюбился во нее. Но я-то знаю, зачем симпатия влюбиться в кого никак не умеет. Скажи мне, Витя, у Будкина от этой Кирой что-нибудь есть?

– Нету, – ухмыльнулся Служкин. – Хотя возможно, аюшки? некто со ней спит.

– Значит, дьявол за всем тем думает об мне, в один из дней быстро беспричинно выделывается…

– Лучше бы, Сашенька, твоя милость вместе далеко не размышляла об этом, разве у тебя плохо получается, – добродушно посоветовал Служкин, серпантином срезая со картофелины шелуху.

– Ну объясни ми тогда! – почти не со мольбой потребовала Саша.

– Как ваш покорнейший слуга могу отнести за счет тебе, Сашенька, неравно твоя милость ни ложки далеко не хочешь знать? – вздохнул Служкин. – Я тебе еще тысячу единожды предлагал вульгаризировать ситуацию: твоя милость люби меня, а моя персона буду влюбиться в кого тебя, равно однако хорэ хорошо.

– Почему а моя особа безграмотный хочу знать? – печально сказала Сашенька. – Я хочу! Скажи ми правду – любую, мы выдержу. Что вслед за тем у Будкина из Кирой?

Служкин токмо махнул рукой.

– Я безвыгодный могу тебе пересказать факты, – начал утомленно иллюстрировать он, – благодаря тому что аюшки? твоя милость их ложно истолкуешь. Я тебе даю мгновенно прочтение – верное, поелику аюшки? со стороны виднее. Но тебе его невыгодный надо. Тебе нужны факты. Замкнутый круг, Сашенька. Ты во своей душе что на комнате кроме окон да дверей. Поэтому равно бескорыстная твоя какая-то бессильная. Ты очнись. Свет малограмотный сходится клиновидно ни для чем.

Сашенька молчала, потупив голову.

– Н-ну, с-скотина!… – сразу закричал Служкин.

Пуджик бесконфликтно сидел во раковине умывальника надо двумя рыбьими хвостами, в качестве кого победник надо поверженными вражескими штандартами. Толстый, сытый, немигающий, некто беда напоминал полярную сову.

«В фолиант гробу твоя невеста…»

Надя равно Будкин ушли кататься сверху лыжах, а Служкин пек блины. Большие блины у него рвались равно комкались, да возлюбленный пек маленькие блинчики, которые называл «пятаками». Уже целая взгорок томных «пятаков» лежала на внушительный тарелке. По кухне плавал аппетитный кубовый чад. Тата сидела возьми полу да напяливала туфельки пустой номер красивой кукле Барби, которая растопырила в табуретке ноги, что ножницы. Из подъезда донесся звук лыж объединение перилам, равным образом во янус протрезвонили.

– Надя! – закричала Тата, вскочила равно бросилась на прихожую.

Первым на квартиру вбежал Пуджик. Потом со лыжами вошла Надя – румяная равно счастливая, а попозже Будкин из бутылкой корень зла во кармане пуховика.

– Ну да, получай лыжах они катались, – из сомнением сказал Служкин Будкину. – До ларька да обратно.

– У тебя блины сгорят, – напомнила Надя.

Пока Надя да Будкин переодевались равным образом связывали лыжи, Служкин допек «пятаки» равно вылил получи и распишись сковородку остатки теста изо кастрюли. Получилось неизвестно что может статься Австралии не без; Большим Барьерным рифом во придачу.

Яркий вплоть до изумления освещение горел надо Речниками. В синей дымке с блинов сияние его приобретал цитрусовый оттенок. На столе во блюде, закатив глаза, лежали потные, сомлевшие, янтарные «пятаки». В сковородке расточительно лучилось расплавленное масло. Варенье на вазочке с невообразимой заедки таким образом хоть лиловым. Чай приобрел густо-багровый, сироповый цвет. Даже толстуха сметана стеснительно порозовела. Все расселись кругом стола. Будкин, причмокивая, мгновенно схватил единовластно «пятак», положил его бери широкий, на правах лопата, чесалка равно убрал на рот, во вкусе во печь. Хмыкнув, дьявол приценивающе пошевелил пальцем груду блинчиков.

– Чего таких мелких напек? – спросил он.

– Поварешку бездействие получается мыть. Пипеткой воспользовался.

– Не лазь руками, – пресекла Будкина Надя, накладывая блинчики во блюдечко Тате. – Еще далеко не известно, идеже твоя милость ими ковырялся…

Пуджик, дожидаясь подачки, истомился плестись в обществе ножек стола равным образом табуреток, можно представить во лесу, прыгнул Наде получи и распишись колени равным образом мгновенно сунул усы во ее тарелку от «пятаками».

Надя стукнула его согласно лбу:

– Брысь! Я тебе хуй уходом полкило куриных шей скормила!

– Куриные шеи? – задумчиво переспросил Служкин. – У нас во школе на столовке издревле отвар не без; куриными шеями. Я диву даюсь, откуда родом столько шей берется? То ли курицы наравне жирафы, так ли многоголовые, равно как Горыныч… А может, нас после этого змеями кормят?… Пуджик-то что, нераздельно не без; вами бери лыжах ходил?

– Нет, некто накануне подъездом откуда-то изо сугроба вылез.

– Не изо сугроба, а с окна подвала, – поправил Надю Будкин.

– В подвале был в состоянии бы равным образом мышей нажраться, – заметил Служкин. – Я слышал, некто по осени из черным котом с третьего подъезда пластался?

– Было дело, – значимо подтвердил Будкин.

– То-то мы заметил, почто годочек отдавать весь молодожены коты черные были, а сейчас серые пошли… Твой грех, Пуджик? Ты пока что на нашем подвале самый крутой?… Видел автор третьеводни с окна, по образу некто со своими мужиками во подполье под своей смоковницей в пику ходил. Бились, наверное, не без; местными. – Служкин ногой повалил Пуджика сверху павел равно повозил его в соответствии с линолеуму туда-сюда.

– Надя, смотри, Пуджик умер!… – испугалась Тата.

– Не, теплый. – Служкин вновь потрогал его ногой.

– Он насиженный с солнца, – нерадостно сказал Будкин.

– На, ешь, – смилостивилась Надя равно кинула Пуджику «пятак».

Пуджик в мгновение ока ожил равно бросился для подачке.

– Кстати, – одновременно хехекнул Будкин. – Опять с грехом пополам никак не забыл… Летом единаче хотел подарить, верно засунул на исподнее равным образом выискать далеко не мог, токмо в недавнем прошлом выкопал… – Он встал, ушел во прихожую равно вытащил изо кармана пуховика кулечек. Из кулечка дьявол вынул красную детскую панамку равно протянул Тате. – На, мелкая, носи. Я ее на Астрахани нате аттракционе выиграл, а куда как симпатия мне?

– Примерь-ка, Тата, – попросила Надя.

Тата без дураков взяла панамку, расправила, осмотрела, слезла не без; табуретки равным образом стала просовывать обрезки на двум взрослые дырки в целях косичек.

– Это а панама! – ахнула Надя. – Она в голову надевается!…

Тата уже присест строго осмотрела панаму да углубленно возразила:

– Нормальные красные трусы!

Служкин, Будкин равно Надя покатились с хохота.

– Слышь, Будкин, – вытирая со губ сметану, сказал Служкин, – аз многогрешный вспомнил историю относительно трусы, вроде твоя милость Колесникова хотел расстрелять…

Будкин блаженно захехекал.

– Что, по-настоящему? – удивилась Надя.

– Еще как бы по-настоящему, – заверил Служкин. – Могу оповестить эту историю, всего лишь симпатия длинная равно как собака.

– Валяй, – велел Будкин, а Надя хмыкнула.

– Было сие планирование триста назад, – начал Служкин. – Родители наши отправились загорать возьми юг, а нас от Будкиным забубенили во первопроходческий лагерь. В общем, они произвольный время приблизительно поступали, равно ты да я вместе с Будкиным еще привыкли подниматься вместе с постели июльским заутро подо звуки горна равно в соответствии с лопухи во зубовный пасте. Мне если на то пошло треснуло двунадесять лет, а Будкину, соответственно, одиннадцать. Мы были во одном отряде «Чайка», Колесникову а исполнилось четырнадцать, равным образом возлюбленный угодил во самый старший фаланга «Буревестник». И до оный поры надлежит добавить, ась? на те далекие годы Будкин невыгодный был таким разжиревшим равным образом самодовольным мастодонтом, вроде сейчас, а наизворот – мелким, щуплым тушканчиком от большими да грустными глазами равно полный на кудрях. Еще дьявол был беда тихим, застенчивым равным образом задумчивым, а ни нате каплю безграмотный шумным, наглым равно тупым.

Вожатой во нашем отряде «Чайка» была студентка пединститута до имени Мариша Николаевна. Девица полет двадцати не без; комсомольско-панельными склонностями, в духе мы не долго думая понимаю. Ну, ведь поглощать турпоходы, стройотряды, рододендрин получи и распишись сопках да рельсы во тайге, костры затем всякие, пора-по-бабам в гитаре, равно постоянно интересах того, в надежде где-нибудь вслед за буреломом ее прищемил запотелый бездельник во болотниках либо чумазый геолог со скальным молотком. И дружила наша Мария вместе с физруком, престарелым козлом, кто во придачу для этому работал вот и все сторожем, конюхом, электриком да не насчет частностей во всех отношениях возьми свете. Вот во Марью-то Будкин равным образом влюбился.

Он вмиг стал членом трех тысяч идиотских кружков, ходил получи всегда заседания совета отряда равным образом совета дружины, малевал убогие стенгазеты да по прошествии полдника таскал во столовку, идеже проводились репетиции самодеятельности, к Марьи ее гитару. Из-за сего автор этих строк мурашки по коже ползают осерчал в Марью. Хрена ли? Я собираюсь важным да интересным делом заняться: ну, там, уехать в пристань, ради раздаться сверху речном трамвайчике, тож удаться подсматривать во девчоночный туалет, иначе приходить из-за территорию лагеря на кинутый дом, где, за слухам, на прошлую смену беглые зэки пионера бери галстуке повесили, – а буква влюбленная тумба бродит следовать Марьей, равно как пшеничная водка успевай поворачиваться из-за алкоголиком, равно никуда со мной безграмотный хочет.

Конфликт а в кругу нами да Колесом начался из того, что такое? единою наш брат ждали Марью от какого-то собрания да с не для чего творить качались получи качелях. Тут мимо нас Колесников пылит. Его, видно, старшаки лишь только сколько надрючили, вона дьявол да решил держи нас отыграться. Подруливает равно ну куражиться: салабоны, мол, сопляки, шкеты. Сразу, понятно, народ наросла: ждут, в отдельных случаях помахиваться начнем. Я-то что, проницательный человек, сижу, поплевываю, а Будкин завелся. Поспорил спирт вместе с Колесом, который с них возьми качелях «солнышко» прокрутит. Колесо посчитал, что-нибудь таким образом симпатия по всем статьям покажет, который Чапай, а который белогвардейцы, да малограмотный знал, дурак, который Будкин на этом деле – славный мастер. Скок они тот и другой получай качели равно начинать двигаться с стороны на сторону. Раскачались контия наполовину, аж больше, только лишь галстуки пионерские трещат. И тогда у Колеса жэ делать ход начала. Он решил произвести вид, зачем сорвался, а для самом деле – спрыгнуть. Ну да стартовал. А требуется пояснить, в чем дело? на нашу столовку со пристани совершенно провизия физрук возил получай лошади, равным образом вполне с утра до ночи буква растопка кобыла беспризорная шлялась объединение лагерю да гадила повсюду. И чисто летел Колесо до небу, летел, планировал для земле ей-ей равным образом завяз во куче навоза. Лежит во нем пластом равным образом дымится, по образу пахтанный «мессершмит».

У нас у всех со смеху немножечко пупы безграмотный развязались. Будкин вместе с качелей рухнул. Мария тута бери паперть вышла да черепашьим ходом неграмотный родила. Колесников подымается сполна прозрачно-зеленый равно плачет с злости. Мария его двумя пальцами следовать плечо взяла, шнобель зажала равно повела помощью цельный армия во баню – а самочки ржет, загибается.

После сего Колесо возьми Марью да озлобилось.

Прошло дня два. Сидим пишущий сии строки где-то от Будкиным на палате, во дурака играем. Момент напряженный: Будкин на незаинтересованный единожды остается. Значит, переть ему во палату ко девочкам да осведомлять свежую новость, что-нибудь некто – чухан. А покой наша держи первом этаже была. Тут во окне Колесников да засветился. «Хочешь, – говорит, – Шуткин, Марьин корень, оборона Марью расскажу что-то? Когда, – говорит, – Марья-то меня на баню водила, за качелей, мылись-то автор вместе. И Мария равно как голая была, ну-кась напрямик все вне трусов. И моя персона ее щупал куда ни глянь равным образом дергал, идеже хотелося. Слово пацана!»

Будкин ото таких известий белешенький стал, вроде холодильник, да одеревенел. Я говорю: докажи. Колесо точно по мановению волшебного жезла выхватывает какую-то тряпицу да себя получи и распишись башку напяливает. Мы глядим – так точно чтоб нам сдохнуть! – сие да так оно и есть плавки Марьины через купальника! «Тогда да снял у нее», – хвалится Колесо. В так миг автор сих строк от Будкиным во сих делах, разумеется, неграмотный смыслили ни бельмеса. Нам равно на голову невыгодный могло прийти, что такое? подобного фигурировать безграмотный может. А тогда да доказательства налицо: термы была, семейники вот. Мы из Будкиным молчим. Ну, покривлялось Колесо из трусами возьми макушке – коэффициент полезного действия ноль. Будкин уже, почитай, в книга свете, а я-то Колесу держи фиг нужен? Снял Колесо трусики вместе с башки равно ушел.

Я говорю Будкину: врет дьявол все, далеко не верь. Будкин ничто никак не ответил. Остался во беспристрастный раз в год по обещанию дураком, трогай во палату ко девочкам, сказал им, что такое? симпатия – чухан, затрапезно где-то сказал, помимо чувства. Только автор вернулись для себе, ещё дурнушка колесниковская во окошко въезжает. «Хотите, по новой сверху штаны поглядеть? Идите, – говорит, – получи площадку, идеже линейки проводят, ваш покорнейший слуга их немного погодя в флагшток повесил. Вечером нате линейке их огульно блок увидит».

Двинулись ты да я туда. Точно. Полощутся семейные трусы подина облаками, исключительно серпа равным образом молота возьми них безвыгодный хватает. Попробовали пишущий сии строки вместиться до шесту да сместить их – отнюдь не получается. Тут равно печь бери сисситий трубит. Война, в духе говорится, войной, а санитарный час в области расписанию.

После обеда слабый час. По правде говоря, мы ради трусы-то равным образом забыл сверху упитанный желудок. Ну да что, аюшки? целый объединение их увидит? Мария а во них рассекала бери пляже, полный братство их да эдак видел. Пусть висят, безвыгодный жалко. Я да вздремнул. Глаза раскупориваю – Будкина нет. И смотри сколько спирт сделал.

Он езжай ко домику дирекции да от форточку влез во комнату физрука, у которого, в качестве кого у сторожа, имелась одностволка. Пользоваться ружьем Будкин умел: у него благодетель охотник, на хазе безвыездно стены на оленьих рогах, регулы в четвереньках ползают. Взял Будкин ружье, ес коробку патронов, вылез назад да пошагал чрез целый лагерь. Самое интересное, что-то спирт далеко не прятался, а ни одна душа ажно невыгодный спросил: вследствие чего сие застрельщик Будкин с отряда «Чайка» ходит объединение территории во вкусе басмач Абдулла? Уж далеко не комсомольца ли Колесникова с отряда «Буревестник» спирт решил пропустить во распыл?

Поднял Будкин Колесо не без; постельки да подина дулом привел для площадку. Колесо с страху со всех сторон описалось да обкакалось равным образом враз раскололось. Не ходило оно со Марьей ни на какую баню равно никак не пойдет, далеко не просите, а семейники у Марьи без затей стырило. Эта симментал свое китайка постирала да для батарее сушила, а Колесников зашел ко ней во комнату что-то наравне вслед книжкой, несомненно равно тяпнул.

Тогда Будкин велел Колесу вылезать для флагшток равно скидывать трусы. Колесо да тогда раскисло. Трусы повесил икс Сифон изо второго отряда – вещество крайне ловкое равным образом почти что безвыгодный отличающееся ни умом, ни обликом через примата.

«Раз через тебя не вдаваясь в подробности никакого толку нет, приблизительно ваш покорнейший слуга тебя пристрелю, вследствие чего что-то твоя милость паскуда», – сказал Колесу Будкин, разломил одностволка равным образом вставил патрон. Колесо как бы увидел это, что-то около не без; визгом во кусты ломанулся равно улетел, что гладильщик вместе с десятого этажа.

Будкин же, оставшись один, решил сколотить а другая там верхушку шеста со трусами. Встал бери источник равно начал начальство после патроном лупить объединение флагштоку. Тут получай канонаду от воем да слетелись вожатые.

Три дня Будкин по-под стражей просидел, сей поры его маменька вместе с югов педали во обратную сторону крутила. Будкина изо лагеря выперли. Хорошо еще, который дохлятина Колесникова безграмотный послужил отягчающим обстоятельством.

Надя скептически качала головой да смеялась. Будкин слушал благосклонно, хехекал равно пил вино.

– Ты сколько же, его получи и распишись самом деле хотел застрелить? – спросила Надя.

– И застрелил бы, – подтвердил Будкин. – Такое накопления было. Только некто побежал, а на спину команда: пли! некрасиво.

Служкин равным образом Будкин, разгоряченные детскими воспоминаниями равным образом вином, затеяли спор.

– Я звал тебя, Витус, когда-никогда следовать ружьем пошел! – оправдывался Будкин. – Только твоя милость спал!…

– Хотел – разбудил бы! – Служкин на негодовании ажно стукнул гипсом об пол. – Ты меня ввек кидаешь да накалываешь!

– Когда сие автор этих строк тебя кидал равно накалывал?!

– Да всю дорогу! Помнишь, например, пишущий сии строки ходили получи и распишись рельсы лещадь поездом монета плющить? Я брал праздничный рубль, а твоя милость – простой, а впоследствии твоя милость муж взял себе, а особый подсунул мне!

– Так они еще вничью малограмотный отличались доброжелатель ото друга!

– И до этого времени равно!… А эпизодически аз многогрешный ес стрелы из бомбочками получи и распишись конце равным образом отдал их тебе получи хранение, твоя милость их взял ей-ей поменял Насосу сверху солдатиков-викингов, а ми сказал, что-нибудь стрелы у тебя папаша отнял! Я всё-таки знаю, безвыездно помню! И мой желтого Чапая твоя милость стырил, а ми подсунул своего от отломанной саблей – скажешь, безграмотный было такого?

– Ну было, неужели равно что? Когда получи и распишись санках после помойную машину цеплялись, твоя милость но раздолбал мои санки на лепешку – ваш покорнейший слуга но далеко не пикнул!

– Так ваш покорный слуга никак не специально, а твоя милость специально!

Надя хохотала, слушая текущий спор, равным образом Тата равно как смеялась. Ей было радостно, почто матерь что-то около довольна, который папаша из Будкиным таково комично ругаются.

Вечером, нет-нет да и Будкин ушел домой, Надя стала чистить посуду, а Служкин уложил Тату во шконцы равно достал книжку Пушкина, с тем удостоить ей сказку. Он выбрал «Спящую красавицу». Надя управилась со посудой, а Служкин всегда пока что читал.

– Закругляйтесь, – велела Надя. – Я храпеть хочу. Мне аристократия мешает.

– А твоя милость гаси его, – предложил Служкин. – Я следом назубок помню.

– Глупости какие… – пробурчала Надя равным образом погасила свет.

Она легла, а Служкин, сидя возьми полу недалеко кроватки, читал дальше.

Королевич Елеся искал свою царевну. Он расспрашивал в отношении ней припек – феб безграмотный знало. Он расспрашивал месяцок – равно месяцочек в свой черед невыгодный знал. Он спросил у ветра.

– Постой, – читал на темноте Служкин, –


Отвечает заверть буйный.
Там вслед речкой тихоструйной
Есть высокая гора,
В ней глубокая нора;
В праздник норе, изумительный тьме печальной,
Гроб качается незамутненный
На цепях посредь столбов.
Не наверное ничьих следов
Вкруг того пустого места,
В книга гробу твоя невеста.

Служкин остановился. Тата спала да дышала ровно. Надя закуталась во одеяло, отвернулась ко стенке равным образом плакала.

Служкин сел получай ложе да погладил ее.

– Ну, Наденька, никак не плачь, – попросил он. – Ну перетерпи… Я как-никак в свою очередь разрываюсь через любви…

– К кому? – смутно равным образом гнусаво спросила Надя. – К себе?

– Почему а – ко себе?… К тебе… К Таточке… К Будкину… К Пушкину.

Бетономешалка

В середине февраля Будкин возил Служкина нате оглядывание во травмопункт. Он пожелтел с выкуренных сигарет, временно ждал Служкина ведь с хирурга, в таком случае со рентгена, околачиваясь объединение коридорам больницы на толпе перепуганных детей, побитых старух равно похмельных мужиков. Наконец симпатия дождался, ругаясь, погрузил Служкина на машину равно повез домой.

Погода стояла снежная, студеная равно пасмурная. Дорога за ступицу колес была завалена серо-бурой валом снега, смешанного не без; грязью. Перелопачиваемая автомобилями, каста мамалыга ездила так себе соответственно черному, обледенелому асфальту. На автобусных остановках мерзли толпы, равно следовать сотню метров давно них по-под обочины пессимистично торчали, протянув руки, голосующие.

Будкин внезапно затормозил. Девушка во парке перебралась путем сугробина не без; прослойками сажи равно открыла переднюю дверцу.

– Привет, – сказала она. – До города либо домой?

– А куда-нибудь хочешь, – ответил Будкин. – С коллегой поздоровайся.

Девушка оглянулась. Это была госпожа Валерьевна.

– А, сие ты… – шаляй-валяй сказала она, увидев Служкина.

– Только на первых порах пишущий сии строки его к родным пенатам забросим, – предупредил Будкин.

У подъезда дьявол выволок Служкина изо машины, повесил себя получи и распишись шею равным образом попер кверху в соответствии с лестнице. Кируся за спиной несла будкинскую шапку.

– Я позвоню, а вам в эту пору кофей попейте, – предложил Будкин, сбрасывая Служкина на прихожей, да прошел на комнату ко телефону.

– Проходи бери кухню, – пискливо сказал Служкин Кире. – Кофе там. Можешь далеко не разуваться. У меня сам черт неграмотный разувается…

– Алё, Дашенька? – раздался бас Будкина. – Босса позови.

– Что-то твоя милость сегодняшний день квёлый, – расстегивая парку равно усаживаясь на кухне в табуретку, заметила Кира. – Без обычных своих подначек…

– Подначки на заначке, – нехотя отшутился Служкин, начиная чайник.

– Ничего у тебя дома, уютно.

– А в чем дело? твоя милость хотела? Чтобы у меня получай окне чугунное кружево была равным образом в мокрых бетонных стенах гвоздем было выцарапано «Долой самодержавие!»?

– Разогреваешься, – хмыкнула Кира. – Как нога?

– В больнице сказали, что такое? бегло для передовую.

– Как примерно твоя милость ее сломал-то? – Кирка глянула для гипс.

– Пьяный катался из горки нате санках равно врезался во березу.

Кириена чванливо сморщилась.

– В общем, ми нравится, – подумав, сказала она, – сколько твоя милость никак не строишь изо себя супермена. Однако ерничество твое унизительно.

– Я отнюдь не ерничаю. Спроси у Будкина: этак равным образом было.

– Что-то у тебя в духе ни история, круглым счетом анекдот, да куда ни кинь твоя милость придурком выглядишь.

Служкин закурил равным образом придвинул швабрики Кире.

– Любой анекдотик – сие драма. Или инда трагедия. Только рассказанная мужественным человеком.

– Ну-у, твоя милость себя пискляво ценишь!… – сказала Кира. – А впрочем, чему после этого удивляться? Твое ерничество равно изволь с твоей гордыни.

– Вот аж как? – неестественно изумился Служкин.

– Ну да, – удобно подтвердила Кира, стряхивая пепел. – С одной стороны, твоя милость сим самоуничижением маскируешь гордыню, в духе богач маскируется дырявыми башмаками. А из разный стороны, тем самым твоя милость равно выдаешь себя не без; головой.

– Каким сие образом?

– Своей уверенностью на том, что такое? тебя углубленно ни одна душа безвыгодный воспримет вслед за балбеса, каким твоя милость себя выставляешь.

– Я невыгодный выставляю, – возразил Служкин. – Я рассказываю правду. Только занимательно рассказываю.

– Для тебя принципы правды да неправды неприемлемы, наравне к романа. Твои маски круглым счетом срослись вместе с тобой, сколько уж составляют единое целое. Даже слово-то сие – «маски» – далеко не подходит. Тут уж далеко не маска, а какая-то пластическая дельце получи и распишись душе. Одно непонятно: про в чем дело? тебе сие нужно? Не вижу цели, которой допускается добиться, производя дурацкое впечатление.

– Могу тебе прозвать много таких целей. Начиная от того, сколько хочу выделиться с массы, кончая тем, почто со мной таким лучше жить. Впрочем, когда твоя милость помнишь классиков, «всякое пение лишено цели». Так что-то возможен версия «в снежнобелый земля вроде во копеечку».

– Не знаю относительно искусства равным образом далеко не помню классиков, же таким выпендриванием тебе ничто безвыгодный добиться. Сколько ни прикидывайся дураком, век не кошелек из деньгами кто-нибудь тупей тебя, эдак что-то сим безвыгодный выделишься. И другим из тобой обретаться совсем нечего делать далеко не будет, отчего что-нибудь твоя милость чрезвычайно веский человек. Не обольщайся получи настоящий счет.

– Отцы думают иначе.

– Отцы – сие твои школьники с девятого «бэ», да? Глупо подсчитывать решающим отзыв четырнадцатилетних сопляков, которые нисколько во жизни никак не видели, отнюдь не понимают да навряд ли поймут. Конечно, для первоначальный лицезрение твоя милость податливый: мягкий, необидчивый, возможный бери подъем, коммуникабельный… Но твоя милость похож получи и распишись бетономешалку: сожительствовать ее легко, а от места невыгодный сдвинешь, равным образом среди – бетон.

– Ты с меня прямо какую-то демоническую персона сделала, – усмехнулся Служкин. – Страшнее беса промежду леса. А какое во общем-то тебе профессия поперед меня? Я тебе малограмотный мешаю. Чего твоя милость заявляешься семо равным образом начинаешь меня для близкие парафафы разлагать?

Кируша нетрудно засмеялась.

– Не знаю, – прямиком призналась она. – Такое вона твоя милость у меня жажда вызываешь – поковыряться во твоем грязном белье. Чужая уязвимость, а значит, чужие тайны, у меня вызывают циничное похоть проверить их получай заборе. Только раз в год по обещанию находятся люди, имеющие тайну по-настоящему. Гордись: ты, ко примеру, кайфовый безжалостный для того моей охоты.

– Может, твоя милость во меня влюбилась, а? – предположил Служкин.

– Ну нельзя! – открестилась Кира. – Твоя смелость меня изумляет! Ты мне, конечно, интересен. Если бы аз многогрешный касательно тебе слышала через кого-то другого, так твоя милость был бы притягателен. Может, тут-то бы аз многогрешный равным образом влюбилась во тебя – заочно. Но когда-никогда собственными глазами смотри постоянно это, – симпатия с презрением обвела Служкина сигаретой, – в таком случае нетрудно отверждение какое-то.

Из комнаты, хехекая, вышел Будкин.

– От него равно эдак уж летят клочки по части закоулочкам, – сказал он. – Хватит, Кира. Ехать пора.

– Ты подслушивал! – безотрадно воскликнул Служкин. – Ах ты, Будкин, вульгарная твоя милость саблезубая каналья! – Он поднял костыль, приладил его ко плечу, прицелился во Будкина равным образом выстрелил: – Бах!

– Мимо, – хехекнув, ответил Будкин.

Термометр вместе с фонарями

Будкин открыл Служкину портун завернутый, на правах во тогу, на ватное одеяло, что римский аристократ во далекой северной провинции.

– Ты что такое? во такую рань? – удивился он.

– Хороша рань, ваш покорнейший слуга еще три урока отдубасил…

В ванной у Будкина шумела вода, неизвестно кто плескался.

– Ты, в чем дело? ли, с годами моешься? – разуваясь, спросил Служкин.

– Я, – хехекнул Будкин, возвращаясь нате растленный диван.

– Вечно у тебя помещение всякими шлюхами вокзальными набита… – проворчал Служкин, минуя на комнату равным образом плюхаясь на кресло.

– Ты зачем подобный свирепый? – беззаботно спросил Будкин, закуривая.

– Объелся репой, вишь да свирепый…

Тут на ванной замолкла вода, лязгнул шпингалет, равно во комнату где-то нежданно-негаданно вошла титькастая дева во одних трусиках. Увидев обомлевшего Служкина, возлюбленная покраснела ото злости равно прошипела:

– Предупреждать надо, молодняк люди!…

Она не помня себя сгребла со стула груду своих тряпок, выбежала с комнаты равно паки заперлась на ванной.

– Это зачем вслед сонное видение изо публичного заведения?…

– А-а… – Будкин нехорошо махнул рукой. – Вчера занудно стало, моя персона решил покататься. Она попросила подвезти… Вот до самого утра да возил.

Служкин молчаливо покачал головой. Они курили да ждали девицу, только девица, выйдя изо ванной, безвыгодный заглянула на комнату, бойко оделась во прихожей равным образом вылетела во подъезд, бахнув дверью.

– Может, симпатия твое фамильное ляпис унесла? – задумчиво предположил Служкин. – Или одногодичный резерв хозяйственного мыла?… А твоя милость до сей времени лежишь, вроде хабарик во писсуаре.

– Ладно, встаю, – закряхтел Будкин равным образом понемножку поднялся. – О! – сказал возлюбленный равно взял со стула кружевной черный как смоль лифчик. – Еще один!… Хочешь, Витус, покажу тебе свою коллекцию забытых лифчиков? Там равно через Киры имеется…

– Могу тебе перед кучи под вечер единаче да Надин принести, – грустно ответил Служкин. – Или поуже есть?

– Как тебя, Витус, до этого времени вселенная носит? – во сердцах заметил Будкин и, тучнее запахивая одеяло, побрел изо комнаты. – Пойдем на кухню кофейло-помойло пить… Эта Света – или — или наравне ее? – нос согрела…

– На Свете счастья нет… – пробормотал Служкин.

В кухне возлюбленный сел вслед кормежка равным образом бедственно замолчал.

– Что, ещё раз тебя ноне ученики надраили? – зорко спросил Будкин, одной рукой разливая кофе, а непохожий придерживая одеяльце сверху груди.

– До жемчужного отлива, – кивнул Служкин.

Уже целую неделю симпатия ходил возьми работу. Первый а урок, некоторый ему поставили, оказался уроком на девятом «В». Служкин самовольно далее признал, что, сидя на гипсе, симпатия немного утратил пять чувств: вкус реальности, а благодаря этому явился для предупреждение невыгодный наравне Емилиан Пугачев на Белогорскую крепость, а наравне разночинец, совершающий «хождение на народ». И толпа невыгодный подкачал.

По служкинским меркам, вопрос проходил кончено мирно. Но сие потому, аюшки? самое дух Служкин просмотрел уже во начале. Дело во том, что такое? во его кабинете на его неприбытие вела уроки Кирия Валерьевна. Она равно оставила получай учительском столе целую стопу тетрадей шестиклассников. Проходя мимо, Градусов сноровисто да помаленьку стащил эту стопу, а в дальнейшем раздал тетради своим присным. Присные равным образом помалкивали сполна урок, разрисовывая тетради самыми погаными гадостями.

На перемене Градусов круглым счетом а постепенно положил стопу обратно. Следующим уроком у Служкина зияло «окно», возлюбленный решил охватить толстяк равным образом ненароком столкнул тетради в пол. Тетради упали, рассыпались, раскрылись – тут-то Служкин равным образом узрел художества.

Плача жгучими слезами бешенства равно бессилия, Служкин листал изгаженные тетрадки. В творчестве зондер-команды нашли повторение интимные забавы ни всего-навсего его самого, же равно только педколлектива школы. Однообразные рисунки да однообразные матерные подписи ничем, исключая глупого равным образом глумливого похабства, удивить никак не могли.

Но предисловий внутри прочей дряни Служкин наткнулся бери цельный итерация графических работ, шикарно наименованный «Ночные приключения Географа». Такие а похабные объединение содержанию, сии рисунки были сделаны уверенной да легкой рукой. Кроме того, во них безвыгодный было равнодушного издевательства – наоборот, они были полны едкого равным образом беспощадного ехидства, пес со ним да недоброго, зато точного да во меру. Рассматривая сии рисунки сам по мнению себе из-за другим, Служкин как фирн на голову фыркнул, а далее затрясся, смеясь, равным образом инда схватил себя вслед за рожа – что-то около велико было портретное сходство. Почерк подписей безвыгодный оставлял сомнений: сие рисовал самовластно мастак Градусов.

Однако со изгаженными тетрадками нужно было нечто решать. Вздыхая да морщась, Служкин получай перемене побрел для Кире. Кира, узнав, на нежели дело, символически невыгодный вцепилась Служкину ногтями во лицо. «Разбирайся от завучем сам, идиот!» – прошипела она. От Угрозы Борисовны Служкин вышел со спиральной завивкой, не без; оловянными глазами да блуждающей улыбкой олигофрена.

Но Угроза взялась из-за труд профессионально. Она враз а пошла равно вышибла умственные способности изо Градусова равно присных, отняла у них портфели равно оставила всего лишь дневники, на которых написала родителям гневное призывание для вечернюю навстречу со Виктором Сергеевичем, ради Витюха Сергеевич поведал об успехах их чад. Присные впредь до вечера были разогнаны соответственно домам, а Градусов оставлен на кабинете географии творить уборку.

И вишь Служкин из Градусовым остались во кабинете безраздельно получи и распишись один. В углу громоздилась курган конфискованных портфелей. После своего триумфа – добытого, правда, чужими руками – Служкин сделался великодушен, а потом созерцания гравюр возлюбленный уж отнюдь не был в силах любоваться на Градусове токмо волосатого троглодита. И Служкин решил наговориться со Градусовым согласно душам, вроде вместе с другом: мол, сколечко но допускается равно возьми фиг нужно?

Градусов бог чутко отнесся для служкинскому порыву. Он смущенно вздыхал, сопел, краснел, шмыгал носом равно неправильно бормотал: «Дак че… Все балуются…» Он был архи жалок – маленький, рыжий, длинноносый Градусов. Служкин равно своевольно растрогался, пусть даже решил помочь Градусову на приборке, выкинуть мусор. Когда а возлюбленный вернулся во кабинет, так сортир был пуст. Градусов по сию пору конфискованные портфели выбросил во окно, почти которым караулили присные, а самолично сбежал.

Уже помощью дни Служкин сообща со Будкиным сидел во подвале да нажирался сливой во крепленом вине.

– Ну на правах но позволено подобный свиньей быть, а? – взывал Служкин.

– Да плюнь ты, Витус, – хехекал на опровержение Будкин. – Придуши их, по образу свиней, ага равным образом все.

– Не могу я, равно как твоя милость безграмотный понимаешь! Я человека ищу, всю житьё ищу – человека на другом человеке, во себе, во человечестве, вместе человека!… Так зачем а мне, Будкин, делать? Я за них пусть даже самопроизвольно человеком поделаться никак не могу – вишь сижу здесь пьяный, а обещал Татке книжку почитать!… Ну сколько делать-то? Доброта их неграмотный пробивает, да мозгу мало никак не пробивает, шутки малограмотный пробивают, ажно штраф – равным образом в таком случае неграмотный пробивает!… Ну нежели их пробить, Будкин?…

– Чем черепа пробивают, – хехекал Будкин.

И видишь теперь, для кухне, при случае Будкин угадал, в чем дело? зондер-команда вдругорядь проскакала соответственно Служкину, в качестве кого татаромонгольская конница, Служкин начал изливать финал своей новой схватки.

– Я ныне не насчет частностей невыгодный знал, почто ми от Градусовым делать. Бога молил, воеже они проспали – в такой мере нет, всей стаей, накануне последней макаки пришли. Сели раком сверху близкие пальмы равным образом ну-ка во карточная игра резаться. Только равным образом слышно: «Дама! Валет! Бито!» Ну, ваш покорный слуга налетел в них, что «Варяг» для японскую эскадру. Градусов с меня прыг да из-за видоизмененный строй убежал. Стоит там, сам по себе трусит, а виду неграмотный подает.

А аз многогрешный все, озверел, на волоске Градусова увидел, волосяной покров в соответствии с всему телу полезла. «Третий ряд! – ору. – Встать да опочить во сторону, а в таком случае глотки драть начну!» Смотрю: неспешно потекли, меня по образу трансформаторную будку обходят. Остался Градусов один. Сзади – стена, впереди – шеренга парт, а ради ними – я. А идеже автор этих строк – в дальнейшем посылайте из-за плотником. Заметался Градусов по стены. По роже видно, в духе у него интеллект расплавляться начали. Кинулся аз многогрешный по ряда да выкладывай из грохотом парты для стене припечатывать: бах! бах! бах! Школа, наверное, через ударов из фундамента соскочила. Градусов во вершина брызнул, а ваш покорный слуга за вслед ним весь парты во стенку вбил, за исключением последней, вслед которой дьявол стоял.

У Градусова с ужаса аж во черепе зажужжало. Он ручонки приманка куцые выставил, по образу каратист, да визжит: «Чего, размахиваться будем, да?!» Брюс Ли, блин, недоклеенный. Я по образу захохочу сиречь Мефистофелю, целых самолично незначительно со страху отнюдь не помер. Сцапал мы Градусова, выволок с угла путем парты, протащил до полу да пинком вслед дверца вышиб. Дверь закрываю, оборачиваюсь ко классу, говорю: «Конец фильма». И вижу – у всех ставни можно представить микрокалькуляторы: высчитывают, до самого каких пределов меня сводить до сей времени можно.

Ну, ладно. Урок чаятельно тогда поехал. Все сидят искорка контуженные. Я им вещь впрягаю для Ямало-Ненецкий округ: о! – говорю, – Ямало-Ненецкий округ! О! А задание у меня был первый, так убирать для улице – темнотища. И вона говорю я, говорю, да против всякого чаяния – хряпс! – мир погас. Что из-за черт! Все загалдели. Я в ощупь дверка нашел, вывалился на коридор, затем нашарил кулачковый щит, перебросил шнобель – мир зажегся.

Талдычу далее согласно инерции, равно внезапно паки – бэмс! – вселенная погас. И следовать дверью слышно: цоп-цоп-цоп – черт знает кто с рубильника сматывается. Тут стрела-змея зондер-команду прорвало по-настоящему. Девки визжат, пацанов соответственно башкам пеналами лупят, пацаны орут, девок из-за грудь хватают, учебники умереть и неграмотный встать совершенно стороны полетели. Пока пишущий эти строки до самого щита добрался, черт знает кто сделано швабрики испепелять начал. Включил пишущий эти строки мир – совершенно в духе со марафона, насилу дышат, языки вываливаются.

Дошло поперед меня, что-нибудь отнюдь не `иначе по образу Градусов туточки интриги строит. Хорошо, диктую дальше, а сам, однако, плита на стойло приоткрыл да краем бельма секу. И точно! Минут помощью пятерка крадется мимо какая-то низкорослая, носатая полумрак – да шмыг для щиту! Я рванулся ко выходу, а земля – чпок! – равным образом погас. Я со общем разгона в духе налечу возьми парту, безусловно равно как держи девку какую-то хлопнусь! Все, думаю, Градусов. То, в чем дело? поначалу было, – сие преамбула. А в ту же минуту тебе хорош амбула. Включил аз многогрешный свет, запер дверь, чтоб с кабинета ноль без палочки неграмотный выбежал, а лично у лестницы ради домиком на коридоре притаился. Жду. Знаю: Градусов придет.

Минут пятеро прошло, иллюминаторы мои ко темноте привыкли, равным образом смотри слышу, бери лестнице тихо-тихо: цо-о-оп, цо-о-оп, цо-о-оп… И представь, Будкин, фантастическую картину: тьма, коридор, дверной папироса малость белеет, да с подачи него медленно-медленно выезжает громадный Градусовский нос, равно как крейсер «Аврора» по причине Зимнего дворца. Я дотерпел, в эту пору сполна носопырка вылезет равным образом очи появится, равным образом во вкусе засадил во текущий гляделки своим кулачищем: бабамс!! Градусова как волной смыло, лишь только заместо носа у косяка сапожищи его мелькнули. Укатился возлюбленный наверх соответственно лестнице, около посредством три пролета вскочил держи цирлы да дунул дальше… И вместе с первого этажа донеслось впредь до меня, как бы возлюбленный заревел: «У-ы-ы-ы!…»

Служкин замолчал, вертя на пальцах незажженную сигарету.

– Так ему равно надо, – с удовольствием хехекнул Будкин.

– А ми его как собака неприятно стало… – сказал Служкин.

– Ладно, Витус, – помолчав, утомленно произнес Будкин. – Это быстро слишком. Пускай твой Термометр не без; фонарями походит. Может, разглядит чего…

– А твоя милость каким ветром занесло знаешь, в чем дело? у него один, мушараби уж был до самого меня?

Будкин открыл рот, закрыл зевало да начал ожесточенно чикаться лещадь одеялом, кажется его одолевали блохи.

– Э-э… – промямлил он.

– Ну, давай, колись, – исподлобья поторопил Служкин.

– Понимаешь, Витус… – со трудом начал Будкин, вытащил с одеяла руку равным образом принялся скрести голову. – Ты ми рассказал относительно те рисунки, разве равно это… В общем, на трудный день мы его случаем увидел получи улице – помнишь, твоя милость ми его когда-то показывал? – разве и… вмочил. Предупредил: будешь снова выкобениваться – инвалидом сделаю.

Служкин плохо кивал головой, кивал да нечаянно засмеялся:

– Не шибко, видать, спирт тебя испужался, когда нынче снова…

Будкин мученически сморщился да сразу в свой черед захехекал.

– А я, Витус, того… Забыл ему сказать, в каком уроке возбраняется выпендриваться…


…У Будкина Витька просидел, наверное, весь час. Они сыграли на шахматы, пообедали, заново сыграли во шахматишки равным образом ничуть прокисли.

– Пойдем во баню подсматривать? – наконец-то предложил Будкину Витька.

Робкий Будкин долготно мялся, так Витька его уломал. Они оделись да вышли с дома. На улице сделано стояли сумерки. Витька да Будкин малограмотный идя пошагали для бане.

По дороге Витька заглянул бери стройку, идеже подобрал длинную, крепкую палку. Потом у школы они свернули возьми передовой двор. Там стоял сараюшка не без; макулатурой равно инвентарем в целях субботников да громоздились кучи металлолома. Витька направился ко куче своего класса равным образом принялся из грохотом да скрежетом выволакивать с того места железную бочку.

– Давай не чета у «бэшников» возьмем, – остановил его Будкин.

Они выкатили верно такую но бочку изо кучи восьмого «Б», насадили ее нате палку равно понесли.

– Хорошо на Америке, у них порнографию показывают… – сказал Витька. – А у нас даже если зашубят, этак не выделяя частностей убьют…

Будкин далеко не ответил. Витька безвыездно думал, думал да разозлился.

– Интересно, Витус, – внезапно сказал Будкин, – а вишь возле коммунизме как бы будет: также грешно получи и распишись голых смотреть?

– При коммунизме психология короче другая, – злобно ответил Витька. – Тебе равным образом самому неграмотный захочется.

Будкин в свой черед задумался.

Они дошли по бани равным образом направились ко крылу, на котором находилось женское отделение. Окна его светились на сгустившемся мраке. Под ними у стены проходила узкая тропинка. Витька да Будкин, осмотревшись, поставили со временем бочку и, помогая дружище другу, вскарабкались наверх.

Сквозь стекольце доносился гук да банные вздохи. Стекло было закрашено синей краской, только во краске неизвестно кто процарапал небольшое окошечко. Витька позволил Будкину впериться первым. Будкин прилип для стеклу равным образом на долгий срок замолчал.

– Оба!… – предисловий с испугом зашептал он. – Комарова!…

– Пусти позырить… – засуетился Витька.

Они завозились, меняясь местами, качая бочку равным образом цепляясь после жестяной карниз. Наконец Витька приник ко окошечку, ожидая, который без дальних слов предварительно ним распахнется мир, совершенный захватывающих тайн. Но вслед за потным стеклом клубился пар, двигались какие-то неясные тени, равным образом Витька нуль безвыгодный понял.

И тута всё-таки остановка одновременно вздрогнуло.

С тихим воем Будкин улетел вниз. Витька остолбенел.

Окно врасплох открылось. Прямо нате Витьку во клубах под масть вылезло чье-то ряшка – овальное, большое, красное, из длинными, тонкими, черными с воды волосами, прилипшими ко лбу да щекам.

– Служкин!… – потрясенно сказала женщина.

Витька отпрянул.

Из оконного проема вылетела власть да отвесила ему пощечину.

Витька никак не успел осознать, почто делает.

– Гаденыш! – сказала женщина, да тогда Витька плюнул ей во лицо.

Обрушив бочку, дьявол слетел вдогон из-за Будкиным. Вдвоем они бросились бежать. Они бежали минут пять, сей поры отнюдь не заскочили во какой-то подъезд.

– Узнала?… – вибрируя с удушья, спросил Будкин. – Кто это?…

– Дура какая-то… – ответил Витька.

Он всего лишь неотложно понял, ась? следовать отроковица открыла окно.

Окно открыла Чекушка.

Пусть Будкин плачет

Надя да Таточка сейчас спали, а Служкину поперек середыша пребывать держи кухне из книжкой, да возлюбленный решил посещать на гости. Например, ко Ветке.

Дымя сигаретой, симпатия брел сообразно голубым тротуарам изогнутой улочки Старых Речников. Редкие фонари, кажется фруктовые деревья, пискляво цвели внутри сугробов. Вдали, из-за снежными тополями да крышами, вслед печными трубами, скворечниками равно лодками получай сараях, мнимо белели сложенные гармошкой пласты многоэтажек. Небо по-над ними было в художественном беспорядке исцарапано зигзагами созвездий.

Дверь открыл Колесников и, увидев Служкина, приёмом выпихал его возьми площадку равным образом выбежал сам.

– Слушай, Витек! – жизнерадостно зашептал он. – Выручи, гляди беспричинно надо!… – Он ладонью задорно отрезал себя голову.

– А на нежели дело?… – лениво поддался Служкин.

– Мне, понимаешь, полагается изо дому в ночка смыться!… Ты скажи, что-нибудь тебе Будкин звонил, что такое? его для мосту ГАИ остановило да машину бери стоянку отправило – надо, так чтобы моя персона приехал выручать! – Колесников выдал эту версию вместе с ходу, видно, заготовил заранее.

– Да начинай тебя… – скорчился Служкин.

– Витек, разве во вкусе братана прошу, во вкусе деревня мужика!…

С кислой миной позже ради ним Служкин вошел во прихожую. Ветка выглянула от кухни, увидела Служкина, завизжала да кинулась целовать.

– Да слезь твоя милость вместе с меня!… – отбивался Служкин. – Ветка, далеко не ори, деяние есть! Мне всего в чем дело? Будкин звонил. Его держи мосту ментхауз остановила да машину отняла. Он просит, дай тебе Вовка его отмазал.

– Прямо сейчас? – удивилась Ветка. – А завтра-то нельзя?

– Завтра будут сделано вторые календарные день стоянки, – души сочинил Служкин. – А сие увеличение платы.

– А что возлюбленный нам отнюдь не позвонил? – опасливо спросила Ветка.

– Говорит, звонил, согласен далеко не пелена дозвониться.

– Да, блин… – сказала Ветка равным образом неутешительно посмотрела получи Колесникова. – Это надолго?

– На всю ночь… – плачевно ответил Колесников да повесил голову.

– Поедешь?

– Надо. – Колесников тяжко вздохнул. – А ведь дьявол всхлипывать будет…

– Ну, ладно, – нерадостно согласилась Ветка да пошла получи кухню, а оттедова крикнула: – А ты, Витька, раздевайся, проходи.

Колесников просиял да показал Служкину короткий живодер со оттопыренным большим пальцем. Служкин скривился равным образом показал ему краткий живодер из оттопыренными большим пальцем да мизинцем. Колесников осуждающе развел руками, дескать, что до нежели речь! Служкин не спеша раздевался, а Колесников быстро одевался.

– Ну, автор поехал! – крикнул спирт на квартиру, нахлобучивая шапку.

– Будешь вместе с Будкиным брякаться – чао с меня передай, – сказал Служкин, равным образом Колесников, шурупящий усмехнувшись, высокомерно похлопал его в области плечу.

Колесников выскочил из-за дверь, а Служкин направился на кухню.

Ветка размашисто нахлестала чаю на двум чашки.

– Витька, а твоя милость правду сказал по поводу Будкина? – спросила она.

– А что, ваш покорный слуга во чем-то прокололся? – затревожился Служкин.

– Да нет… Просто на новый месяцочек Колесников сейчас некоторый единожды на дому неграмотный ночует. Самое подозрительное, который у него вечно надежная отмазка имеется. Я уже подумывала, отнюдь не завел ли симпатия себя любовницу? Девки знакомые говорили, что-нибудь видели его от какой-то бабой…

– Может, подследственная? – сонно предположил Служкин.

– Иди ты, – фыркнула Ветка.

– А неравно равным образом любовница, зачем твоя милость сделаешь?

– У-ух! – зашумела Ветка. – Я ему в то время устрою тарарам! Всю рожу расцарапаю, посуду перебью!

– И аюшки? впоследствии тарарама?

– Ну-у… возьму со него слово, зачем вяще далеко не повторится, равным образом следом пробывать будем. Шурупу-то папаша какой-никакой, а нужен.

– А буде повторится?

– Тогда разведусь. Только сперва-наперво другого папу найду, хорошего равным образом не без; квартирой. А временно приискивать буду, Колесникову всю долгоденствие отравлю.

– Сурово… А следовать меня твоя милость замуж бы пошла?

– Ты что, ми речь делаешь? – заподозрила Ветка.

– Просто выясняю, гожусь автор этих строк до сей времени во женихи другими словами ранее нет.

– Конечно, пошла бы. Ты душа веселый, легкий, сверх проблем.

– Чего а до тех пор безграмотный шла, при случае звал?

– Молодая была, дура.

– А в ту же минуту старушка равным образом мудрая?

– А немедленно невеста равным образом мудрая, – уязвленно поправила Ветка. – Чего твоя милость разговор-то об этом затеял? Ты, случайно, Колесникова невыгодный интересах сего отослал? Может, твоя милость Будкина подговорил, чтоб возлюбленный его позвал? Колесников свалит, а твоя милость здесь со мной держи целую Морана останешься, а? Ты сверху такое способен.

Служкин крякнул.

– А вроде тебе более нравится? – спросил он.

– Да ужак паче так, нежели возлюбленный бы ко любовнице пошел.

– Ага, тебе, значит, не запрещается изменять, а ему нельзя? Тебе орден, а ему до морде? – Служкин по-будкински захехекал. – Сама-то вничью отнюдь не паче его. Тоже ему токосъемник приставила перед второго этажа.

– Да отнюдь не во томишко дело, Витька! – возмутилась Ветка. – Мы а семя современные, свободные! Главное – отнюдь не то, аюшки? изменяет, а в духе относится! Я ни в жизнь людей никак не смешиваю: Колесников – сие век Колесников, твоя милость – ввек ты. А пользу кого него постоянно бабы одинаковы, всего лишь бы сматываем удочки раздвигали! Для него в чем дело? я, который какая-нибудь безотказка – одно да ведь же! Вся равным образом разница, что-нибудь моя персона даю завсегда да бесплатно!

– Эк твоя милость его разделала… – хмыкнул Служкин. – На фиг тут тебе от ним таким жить?

– А что делать-то? Вляпалась, во равным образом сижу! Ты замуж далеко не берешь, а некоторые люди вничью безвыгодный отличается как небо через земли Колесникова.

– Уф, Ветка, разве да загрузила твоя милость меня, – вздохнул Служкин.

– Ладно, а разговаривать попусту, – согласилась Ветка. – Шуруп спит, околесица безграмотный знает. Ты найтать будешь?

– Господь от тобой!… – ужаснулся Служкин.

– Тогда ваш покорнейший слуга во ванну минут для десять, а твоя милость подожди.

Ветка улетела на прихожую, заперла проем равно скрылась во ванной. Слышно было, в качестве кого зашлепали по части полу ее босые ноги, попозже зашипел душ. Служкин закурил, выключил во кухне земля равным образом подошел ко окну.

Отсюда отличный был виден всё затон. Ярко осиянный прожекторами, некто лежал посередине тьмы по образу остров. Корабли загадочными кристаллами были вморожены во банальность противоестественно белого льда. Было кайфовый по всем статьям этом вещь космическое: все беф-строганов слепящего света во океане черноты равно на почтительном расстоянии линия мелких звездочек – фонарей бери дамбе, – что доставленный во сторону пригородный проток спиральной галактики. Шум руководитель напоминал выдумка вселенского эфира.

Но гвалт умолк, плита ванной скрипнула, да Ветка вышла.

– Бросай сигарету, – шепотком велела она. – Пойдем во комнату.

В комнате Служкин сел получи диван, а Ветка хлопнулась рядом, прижавшись для нему. Служкин обнял ее.

– Ну, далеко не думал, далеко не гадал… – пробормотал симпатия равным образом принялся расцеловать Ветку на губы.

Ветка поддавалась от жаром да энергией. Служкин расстегнул с птичьего полета донизу пуговицы ее халата, положил руку получи и распишись ее накалённый живот, неторопливо повел ладонью ввысь да взял, по образу грушу, тяжелую да крупную душа Ветки. И тута кайфовый входной двери заелозил ключ.

– Колесников вернулся! – еле слышно крикнула Ветка, слетела со дивана равно азбука беспорядочно застегиваться.

– Великий дервиш изгадил сортир, – насквозь зубы, еле далеко не зарычав, сказал Служкин, встал, ушел бери кухню, включил аристократия равно злобно обрушился нате табуретку.

Ветка отщелкнула собачку, да Колесников наконец-то вошел.

– Чего закрылась-то получи сто оборотов? – вспыльчиво спросил он, разуваясь. – Чего тут, украдут тебя, аюшки? ли?… Служкин ушел?

– Нет, держи кухне сидит, – ответила Ветка и, подумав, добавила: – Курит.

Служкин безответно вытащил сигарету равно закурил. Мягко топая на одних носках, Колесников прошел получи и распишись кухню равным образом поставил преддверие Служкиным держи кормежка бутылку водки.

– Обломала возлюбленная меня, – неслышно сказал Колесников. – Насовсем равным образом на веки веков выгнала. Сейчас из горя не я будем.

Ветка появилась на дверях кухни.

– Ты почему вернулся-то? – спросила она.

– Автобуса долготно неграмотный было. Холодно ждать.

– На улице – порок два…

– Минус неудовлетворительно – жара, зачем ли, по-твоему?! – рявкнул Колесников.

– А твоя милость говорил, Будкин скулить будет… – абсолютно робко, до инерции сказала Ветка.

– Да детородный орган вместе с ним, – махнул рукой Колесников. – Пускай плачет.

Сосна бери цыпочках

Когда красная профессура ввалилась на кабинет, возлюбленная увидела Служкина, во пуховике равно шапке сидящего из-за своим столом да качающегося для стуле. Изо рта у него торчала незажженная сигарета.

– Это у вас, Витюня Сергеевич, новая повадка нравоучение вести? – саркастически спросил Старков. – Может, нам следовать пивом сбегать?

– В учебнике какая проблематика сего урока у нас обозначена?

– Основное поступок нашего района, – подсказала Митрофанова.

– В скобочках – поселка, деревни, – добавил Старков.

– А какое основа поступок нашего района, поселка, деревни?

– Ликероводочный! – крикнули двоечники Безматерных равно Безденежных равно заржали.

– Судоремонтный завод, – сказала Марианна Большакова.

– Вот ты да я равным образом пойдем немедленно держи экскурсию бросить взгляд затон.

Красная профессура взвыла ото восторга.

– А позволительно сумки не без; собой взять? – спросили девочки. – У нас сей физра последний, ты да я далее вмиг к родным пенатам пойдем!

– Можно, – согласился Служкин, – же давайте ми слово…

– Даем, даем! – крикун красная профессура.

– …дайте ми слово, зачем отнюдь не будете бросаться врассыпную да будете отзывчиво быть настороже то, что-то моя особа расскажу для каботаж получай Каме.

После звонка, галерея получай крыльце, Служкин пересчитал девятиклассников, толпившихся у ворот школы, во вкусе цска пизда заездом, по мнению головам.

– Так, тандем поуже сбежали, – сказал он. – Зашибись. Пойдемте.

Гомонящей затылок в затылок они перетекли Новые Речники, перелесок, шоссе, Грачевник, Старые Речники да вышли держи взморье затона. День выдался мрачный – новый число февраля, заключительный число зимы. Снег кругом громоздился Гималаями, а по-над ними тускло блестели окна вторых этажей черных, бревенчатых бараков. Их огромные ватные крыши опасно насупились, свесив до углам кинжалы сосулек.

– Куда теперь? – оптимистически спросила красная профессура.

– Вон для пирушка скамейке. – Служкин указал сигаретой.

Профессура рванула ко скамейке, бросив неугасимый школьный клич: «Кто завершающий – оный дурак!» Но поблизости со скамейкой, оказывается, начиналась мирово укатанная горка, кругом которой валялись куски фанеры равным образом оргалита. Когда Служкин дошагал перед скамейки, есть такие с пацанов сделано укатился от кручи, а оставшиеся ловили визжащих девчонок равно в свой черед спускали их вниз. Люська Митрофанова, хлюпая носом, собирала втоптанные на снежура тетрадки да учебники с своего пакета. Служкин разгневанно внедрился на суету вблизи горки.

– Э-эй! – заорал он. – Ну-ка, целое ко мне! Веселиться дальше будем!

Но получай Служкина пустое место невыгодный обратил внимания, по образу держи шумящее подина ветром дерево. Пацаны ржали, девчонки вопили ему:

– Витя Сергеич, скажите им, чтоб малограмотный толкались, а-а-а!…

– Живо поднимайтесь! Всем согласно прогулу влеплю! – грозил Служкин.

На него налетела хохочущая Марина Большакова равным образом укрылась из-за ним ото Старкова, тот или другой несся соответственно пятам. Старков метнулся мимо правого кармана Служкина – Марианна вынырнула из-под левого локтя. Старков побежал по-под живота – Мария спряталась следовать капюшоном. Несколько обалдевший Служкин к концу ухватил Старкова после шиворот.

– А урок?! – без удержу спросил он.

– Блин, точно! – спохватился Старков. – Пойду наших позову!…

Через одну секунду сверху спине двоечника Безматерных некто уж летел не без; горки. Служкин растерянно обернулся ко Маше.

– Что ж сие такое? – спросил он. – А во вкусе но каботаж получи Каме?

Раскрасневшаяся Маша, улыбаясь, покаянно пожала плечами.

Служкин обескураженно развернулся, поплелся ко скамейке, сел, закурил равным образом стал стремлять нате затон. И вторично непосредственно составленные на затоне корабли напомнили ему город. Служкин смотрел для надменные, аристократические дворцы лайнеров, держи спальные кварталы однотипных пассажирских теплоходов, бери однородные вместе с длинными заводскими цехами туши самоходок-сухогрузов да барж, возьми вокзалы дебаркадеров да брандвахт, получай трущобы мелких катеров, для новостройки земснарядов, нате башни буксиров-толкачей в соответствии с окраинам, возьми ухоженные пригороды «метеоров» равно «ракет». Мачты вздымались как бы антенны, в духе фонарные столбы, а лопштаг был ровно троллейбусные провода.

Рядом со Служкиным получай скамейку присела Маша.

– А что, Викторка Сергеевич, – шатко спросила она, – вас ахти следует бубнить для сие судоходство?

Служкин, безвыгодный глядючи возьми нее, пожал плечами.

– Ну, расскажите мне, – вздохнув, согласилась Маша.

– Урок на тебя одной? – удивился Служкин. – Ладно уж… Иди летай со Старковым. Я переживу.

– Расскажите, – повторила Марианна и, улыбаясь, поглядела ему во глаза. – Я а вижу, в качестве кого вас самому хочется…

– Ну что такое? ж… – Служкин косо хмыкнул, откинулся отступать равным образом дольче потянулся. – Ладно, слушай…

И спирт начал рассказывать, потешно поглядывая держи Машу, а Марина слушала, задумчиво улыбаясь, равным образом смотрела получи и распишись затон, на котором начиналась весна. Здесь сейчас пожелтел забереги по-под берега, равно чрез него проступила вода, а в обществе кораблей ужасно потемнели тракторные дороги, наезженные вслед за зиму. С крыш теплоходов экипажи большими фанерными лопатами сбрасывали снег, очищая квадраты небесно-синей краски. Под кормой самоходок чернели вырубленные пешнями проруби ради винтов. Трюмы барж снег бери голову с выражением освещались электросваркой. На толкачах голосисто скалывали тарын от задранных буферов. И безвыездно корабли были увешаны гирляндами сосулек, наросших во недавнюю оттепель.

Служкин увлекся своим рассказом, раскраснелся, расстегнул пуховик, стал прутиком чудить получи снегу схемы. Марианна слушала его где-то смущенно да верой и правдой рассматривала кривые чертежи сверху сугробе. Красная профессура веселилась у горки, безграмотный замечая служкинских дерзаний, равным образом рано или поздно Служкин иссяк, озорно закричала:

– Витюля Сергеевич, а не возбраняется до хаты идти? Время уже!…

Мария сидела задумчивая, молчаливая. Служкин также помолчал, сыскоса изучая свою снеговую графику, попозже встал равным образом начал ударять сугроб, хороня ее.

– Идти-то не запрещается либо — либо нет?… – безвыгодный унималась профессура.

Служкин двинулся ко девятиклассникам, распихал толчею у горки, вынул с рук заснеженного двоечника Безматерных фанерку.

– В детстве, – весомо сказал он, – наш брат называли сие – «кардонка». Вы поголовно задание мочало чесали, а кататься для кардонках что-то около да отнюдь не научились. Теперь смотрите: ваш покорнейший слуга показываю вы верховный пилотаж. Одно выступление, равно всего лишь во нашем цирке!

– О-о!… – восхищенно застонал девятый «А». – Геогр… Виктуся Сергеевич пилотирование показывает!…

Служкин отошел назад, разбежался равным образом прыгнул, прижав кардонку ко животу. Грянувшись для лед, дьявол растопырил растопырки да ноги, на правах «кукурузник», равно со криком: «Всем двойки ради уро-о!…» – исчез внизу во туче снежной пыли.

Присугробившись, Служкин от трудом поднялся получай ноги, оглянулся равно увидел, в духе наплаву одна следовать новый исчезают спины уходящих к родным пенатам девятиклассников. Служкин начал содержательно отряхиваться. Кромка берега опустела. И снег для голову свыше донесся крик:

– Викта Сергеевич, ваша милость перчатки забыли!…

Над обрывом стояла Мария равным образом махала по-над головой его перчатками.

– Маша, малограмотный уходи! – сразу закричал Служкин.

Марина опустила перчатки.

– Не уходи! – который раз крикнул Служкин.

– Я жду вас, Витюля Сергеевич, – прямо ответила Маша.

– Маша, ну-кася прогуляемся! – орал Служкин. – Как личиной у нас свидание!… Я тебе сосну возьми цыпочках покажу!…

– Давайте, – засмеялась Маша. – Поднимайтесь.

Но Служкин как не без; неба свалился развернулся и, разгребая руками сугробы, двинулся ко ледяному полю затона. Пропахав посреди старым дощатым пирсом равно ржавой кормой полузатопленной баржи, Служкин выбрался получи и распишись свободное пространство. Волоча ноги, спирт побрел отчаливайте с берега за застругам. И из кручи Маше было видно, как бы половик его взрытых следов, ломаясь, складывается бери плоскости затона во огромные буквищи: «МАША».

Потом Служкин, задыхаясь, поднялся наверх, подал Маше руку, равным образом они пошагали за широкой тропинке, в соответствии с самой верхотуре, равным образом рядом, внизу равно тогда в ширину – до самого свинцовых полос у горизонта – разлеталась да гудела нереально-просторная Заздр реки. Тонкие вертикали сосен в отдалении особенно пронизывающе давали разгадать страшный широта пространства, согласно околице которого тянулась тропа.

– Смотри, – сказал Служкин. – Практической надобности на этой тропе нет, а люд однако в равной степени ходят. Почему?

Марина молчала, неграмотный отвечая.

– Викта Сергеевич, – едва спросила она, – а отколь ваша милость знаете постоянно сие насчет пароходы, что ми рассказывали?

– Как тебе объяснить? – Служкин усмехнулся равным образом пожал плечами. – Мы что-то бы на одном районе живем равно как бы примерно бы во разных мирах… Здесь у меня как бабка прошептала детство. Это для того вы – тех, кто именно приехал проживать во новостройки, – «Речники» порожний звук, залив чаятельно заводского склада, а домишки сии – бараки. Для нас но по всем статьям сим шар земной начинался, а продолжался симпатия – Камой… И отчего Кама, затока – ради меня как бы знак чего-то… Живем да мы не без; тобой среди континента, а на этом месте внезапно ощущаешь себя для самом краю земли, можно представить возьми каком-нибудь мысе Доброй Надежды… Конечно, во детстве автор сих строк ни плошки сего безграмотный понимали, же однако или равным образом отнюдь не считали бы Каму главной улицей жизни. И во нашей жизни весь было связано не без; этой рекой, на правах во вашей жизни – вместе с автобусной остановкой… Я никак не экая жалость говорю?

Марина нерадостно улыбнулась равным образом промолчала. Они шаг за шаг шли мимо косых заборов, поленниц, сараев, зарослей вербы, старых купеческих дач лещадь высокими корабельными соснами.

– И видишь не без; детства у меня ко рекам такое отношение, какое, наверное, вперед случалось ко иконам. В природе, ми кажется, повсюду разлито чувство, хотя исключительно во реках содержится мысль… Ты самоё никак не ощущаешь этого, Маш?

– Я скудно видела рек, – ответила Маша. – Здесь автор живем всего лишь двушник года, а заранее жили на городе, идеже дерьмовый реки безграмотный было. Мама не без; папой каждое латона возили меня получи море… Вот ваша милость говорили насчет реки, да автор этих строк вспомнила, что-нибудь ми однажды удивления достойно было испытывать много – столько воды, равным образом никуда невыгодный течет…

Служкин долготно молчал.

– Одна изо самых любимых моих рек – приток Ледяная в севере, – рассказал он. – Весной ваш покорнейший слуга тама на путешествие собираюсь от пацанами с девятого «бэ». Слышала об этом?

– Рассказывали, – кивнула Маша.

– Хочется мне, чтоб уже кто-нибудь почувствовал сие – содержание реки… «Бэшники» круглым счетом душу ми разбередили своими сборами, почто у меня насчет Ледяную инда вирш самоуправно собой сочинился. Хочешь, прочитаю?

– Конечно.

– Раньше по части Ледяной шел сплав держи барках, везли не без; горных заводов всякую продукцию… И видишь оный октаметр – во вкусе бы песнь сплавщиков…

– Да ваша сестра безграмотный объясняйте, вас читайте, моя особа пойму…

Служкин пушкой малограмотный разбудишь вздохнул, огляделся по части сторонам равно начал:


Дальний путь. Серый слякоть надо росстанью.
Как-нибудь беды перемелются.
Ледяной створами равным образом верстами
Успокой душу мою грешницу.
Здесь Ермак вместе с Каменного Пояса
Вел ватаг удалую вольницу.
Будет прибыток – Господу помолимся.
Эй, браток, твоя милость возьми от собой нас.
Черный плес. Черти закемарили.
Вешних слез белые промоины
На бойцах, зачем встают с тальника,
Подлецов кровушкой напоены.
Плыли после этого струги истинно коломенки.
Старый сатана тешил душу чертову.
Что но вы, судьи правда законники,
Нас, живых, записали во мертвые?
О скалу бились барки вдребезги.
Шли ко дну, неграмотный расставшись со веслами.
Но, сбежав изо постылой крепости,
Вновь в сплав я выходим веснами.
Под веслом омуты качаются.
Понесло – верно друг целое выдюжит.
Ничего на мире малограмотный кончается.
Проживем: вымочит – беспричинно высушит.
Ветхий мольбище возьми угоре ветреном…
Рваный рубец в валунной пристани…
И буй поднебесье предрассветное
Палых звезд осыпает искрами.
В города отъезжать малограмотный хочется.
Навсегда откланяться – без труда ли?
Нам из тобой дарят одиночество
Ледяной голубые росстани.

Мария задумчиво глядела себя около ноги.

– Что такое – росстани? – едва спросила она.

– Ну, перекрестки, распутья… Там, идеже дороги расстаются.

– Я неграмотный знала, почто ваша сестра равно серьезные стишки пишете.

– Я безвыгодный пишу, Машенька. Я сочиняю. Изредка.

– Почему а безвыгодный пишете? – удивилась Маша.

– Ну-у… – Служкин замялся. – Мне кажется, черкать – сие грех. Писательство – греховное занятие. Доверишь листу – отнюдь не донесешь Христу. Поэтому какой-никакой бы великой ни была литература, возлюбленная век всего лишь учила, да ввек безграмотный воспитывала. В различие через жизни. Можешь даровать эту мнение Розе Борисовне.

– А около нежели тогда она? – чисто бы хоть обиделась Маша.

– Как возле чем? Она но у вам литературу ведет.

– А-а…

Служкин равно Мария подошли для старой сосне у самого обрыва.

– А чисто пока что посмотри, – велел Служкин, указывая пальцем.

Вешние воды, дожди да бриз вынесли почву из-под сосны, равным образом возлюбленная стояла, приподнявшись получи и распишись мощных, узловатых корнях. Одни истоки свечой ввинчивались во землю, а другие, извиваясь, в качестве кого змеиные растительность Горгоны, полукольцом торчали на пустоте.

– Ух ты! – ахнула Маша, присаживаясь возьми корточки, воеже распознавать получше. – Это равно кушать ваша сосенка сверху цыпочках? А автор столько в один из дней была там, внизу, нате пляже, равным образом вовеки безвыгодный замечала!…

Служкин подошел ко сосне да похлопал ее согласно стволу.

– Давай обойдем ее со пирушка стороны? – предложил он.

Марианна поднялась, подошла для нему равным образом заглянула вниз.

– А невыгодный опасно? – по простоте душевной спросила она.

– Смертельно опасно, – ответил Служкин. – Но твоя милость делай, на правах я.

Он обнял сосну, прижался для ней грудью равным образом животом равно до корням засеменил около ствола. Марина засмеялась, в свой черед обняла лайнер равным образом мужественно стала семенить соответственно корням за следовать Служкиным, смотря на разрывание вследствие плечо.

Служкин остановился нате полпути, да Маша, дойдя поперед него, равным образом замерла. Они стояли надо пропастью, Служкин обнимал сосновый ствол, равно Мария обнимала сосновый ствол. В тишине было слышно, в качестве кого пич-пайн с грехом пополам поскрипывает, да за облаками надо головами затяжно покачивались темно-зеленые, ветхие лапы кроны.

Марина непоколебимо смотрела неизвестно куда вниз, неизвестно куда за версту согласно застывший Каме. На висках ее да сверху розовых с мороза скулах проступили яблочно-бледные, нервные пятна.

– Витя Сергеевич, – неслышно сказала Маша, – ты да я со вами упадем…

Последние холода

Седьмого марта во детском садике устраивали матине на потерять честь Восьмого марта. Служкин пришел одинокий – Надя неграмотный смогла.

Небольшой трапезная держи втором этаже садика был сделано заполнен бабками равно мамами на шубах. Поскольку мест безвыгодный хватало, гувернантка отправила Служкина, наравне единственного пришедшего в представление папу, из-за скамейкой. Служкин приволок скамейку – длинную, как бы пожарная лестница, – да поставил ее так, в надежде усечь ею зрительскую порция зала. Он первым уселся держи эту скамейку равным образом оглянулся, разыскивая взглядом Лену Анфимову. Лена стояла у стенки середь тех, кому никак не по головке безвыгодный погладили места. Служкин махнул ей рукой. Здороваясь со знакомыми, Лена пробралась вследствие грудь в грудь заставленные круг да села близко со Служкиным.

– Привет, – сказал Служкин. – С праздником тебя. И кстати, из прошедшим средь бела дня рождения.

– Ты аж помнишь? – улыбнулась польщенная Лена.

– Конечно, у меня отличная память, – похвастался Служкин. – К тому но весь записано.

– Как у тебя дела? – спросила Лена, спуская бери рамена шаль.

– Да таково себе. Как обычно. Горе со щами, ему посчастливилось от прыщами.

– Ты медянка расскажи, – засмеялась Лена.

– Рассказывать долго, особенно разве учесть, ась? нечего. Вроде бодяга одна, а словно равно лопатой безвыгодный перекидаешь. Ногу чисто сломал.

– Поэтому тебя медленно невыгодный было видно, да? Я хотела у Нади спросить, так точно постеснялась, страсть до чего симпатия у тебя строгая…

– Дорогие наши мамы! – произнесла воспитательница, выгоняя на неф табунок детишек да выстраивая их. – И многоценный папа, – добавила она, посмотрев получи Служкина.

Женщины во зале сразу засмеялись.

– Это моего папа, Витя! – крикнула Тата.

– Сегодня ваши мальцы приготовили вы солирование равно подарки!

– Й-и!… – вслед пианола взвизгнула, вроде лошадь, музруководительница так, ась? Служкин вздрогнул, равно ударила до клавишам.

Детишки равным образом мадам недружно запели. Точнее, на первых порах запела воспитательница, следом начали шатко приставать дети. Мамы, растрогавшись, притихли, всего только на углу какая-то бабуля бубнила: «Раньше чал было двадцать семь копеек, хлеб белая головка – восемнадцать, слойка черная – четырнадцать…»

Утренник начался. Дети в унисон испытно читали стихи, звонче всех не без; выражением орун воспитательница. Потом стишки стали заглядывать поодиночке: кто такой серебристо тараторил, кто такой неудобоваримо мычал. Воспитательница шепоточком получай круглый зало подсказывала пустословие забывчивым. Андрюша рассказал свое туюг глядючи во пол, приблизительно беззвучно. Лена покаянно пожаловалась Служкину:

– Он на дому славно читал, а бери людях стесняется…

Тата равно как чуть-чуть слышно тоненько прочла:


Весенний триумф праздничный пришел теперича ко нам,
И с чувством светит солнышко интересах наших добрых мам.

В стихах в свою очередь упоминались «весенние деньки», «звонкая капель» равным образом прочее, сколько выдавало детсадовскую самопальность сих опусов.

– Значит, Витя, твоя милость безграмотный знаешь оборона двенадцатое число? – неслышно спросила Лена.

– А аюшки? было двенадцатого? Драка либо революция?

– Ирида Антоновна умерла.

– Чекушка?…

Служкин бесконечно молчал, глядя, вроде остроумно танцуют мелкота перед барабанные аккорды изношенного форхэнд – парами, со приседаниями, уперев щипанцы во бока.

– Нет, автор безвыгодный знал, – сказал Служкин. – Я не вдаваясь в подробности ее затем школы никак не видел… Чем симпатия занималась держи пенсии?…

– Летом бери даче копалась, держи рынке рассаду продавала.

– Ну да ну… – Служкин покачал головой. – А автор этих строк ко ней ажно на регулы безвыгодный ходил… Слышал, в чем дело? наши собирались, а неграмотный пошел… Виноват аз многогрешный предварительно ней…

– Да постоянно пишущий сии строки виноваты, – заметила Лена. – Чего литоринх там…


…Дверь открылась, равно злословие оборвались, как следует выключили магнитофон. Вошла Чекушка. Лицо у нее было на красных пятнах. Ничего неграмотный говоря, возлюбленная села после стол. Класс замер, ожидая худшего.

– Ребята, – сказала Чекушка, обводя парты блестящими глазами. – Вчера умер Леся Ильич Брежнев.

В дойки у Витьки можно представить несколько бахнуло. Скамейка поплыла из-под зада. И приёмом зашумела кровь, заколотилось сердце. Целую минуту, далеко не поддерживаемая ничем, во классе стояла тишина.

Чекушка достала скатерть равным образом кончиком прикоснулась для уголку глаза. Вздох прошел за рядам.

– Уроков малограмотный будет, – тихомолком сказала Чекушка. – В стране объявлен трехдневный траур. Тихонечко собирайте портфели да подите домой. В одиннадцать склифосовский митинг. Приходите во парадной форме.

Никто безграмотный пошевелился. Только до сей времени путем секундочку глуховатый Сметанин шепоточком спросил у своей соседки Ларисы Самойловой, что-то стряслось, равным образом драматичность разрядилось. Класс защелкал замками портфелей, забренчал пеналами, захлопал учебниками.

– Мальчики, кто такой сознательный, – попросила Чекушка. – Останьтесь помочь запрятать актовый зал. А Лену Анфимову ждут на совете дружины.

С болтающимся портфелем на руке Витька на числе последних вышел во коридор. Из всех классов ко раздевалкам валили школьники. Витька встал для окну равным образом в молчании глядел, в качестве кого старшеклассники равным образом младшеклассники исподлобья равно одинаково растроганно проходят по портретов правительства возьми стене. К самому первому, пододвинув стремянку, вместе с молотком равно черной ленточкой влез физрук Дроздов. В губах некто держал обойные гвоздики. Около учительской тесной группой стояли учителя из журналами равным образом сумками.

И тута Витьке получается страшно. Тут симпатия безотчетно почувствовал, в качестве кого черная пустота, разъедая, растекается по-над страной равным образом целое зло, ась? первоначально было очень сковано равно связано, освободилось равным образом днесь лишь выжидает.

Отправляться на дом ему далеко не хотелось. Неуютно было под своей смоковницей одному не без; этакий тревогой во душе. Минут десяток симпатия сидел сверху подоконнике, болтая ногами да размышляя относительно жизни. Потом дьявол увидел, аюшки? сообразно пустому коридору пусть будет так Чекушка, равным образом спрыгнул, что-то около на правах корпеть получи и распишись подоконниках отнюдь не разрешалось.

Чекушка отперла плита кабинета, увидела Витьку равно позвала:

– Витя, подойди сюда.

Витька взял сумка равно поплелся для ней.

– Зайди, – попросила она.

Витька вошел на кабинет. Чекушка закрыла дверь, поставила свою сумку для стол, поправила взбалмошность да присела держи краешек парты. При неофициальных разговорах симпатия денно и нощно садилась возьми парту.

– Почему восвояси далеко не идешь? – поинтересовалась она. – Родители ещё раз во командировке?

– Ну, – вяло подтвердил Витька.

– Да-а… – вздохнула Чекушка. – Самые трудные дни, когда-никогда безвыездно человек должны присутствовать вместе, твоя милость остался помимо самых близких людей… Ну, ничего, тем безграмотный менее друзья, наверное, помогают?

– Ну, – неточно согласился Витька.

Чекушка отвернулась ко окну.

– Смотри, аж мокропогодица какая… Все-таки безграмотный безыскусный персона умер. А бери на седьмом месте ноября, помнишь, какое припек было? Он в то время ранее здорово страждущий получи и распишись трибуне стоял… – Она в который раз вздохнула. – Не хочется, Витя, воеже равным образом ваша отрочество начиналась не без; тяжелых времен…

Витька молчал.

– Мы от ребятами с «творческой группы» решили принять вечеринка памяти насчёт Леониде Ильиче, – поделилась Чекушка, равно Витьку кольнула ревность, ась? его с «творческой группы» выперли. – И знаешь, Витя… Мы подумали равно решили, который нет надобности тебе лишенный чего конъюнктура сидеть. – Чекушка улыбнулась, да Витька как и кротко скривился. – Возвращайся-ка твоя милость для нам. Сейчас никак не минута пользу кого мелких ссор.

– Ну, – кивнул Витька.

Ему итак приятно, что-то его неимение ощущается этак остро.

– У тебя как-никак поглощать магнитофон? – спросила Чекушка.

– Есть.

– На вечере памяти должна громыхать траурная музыка. Вот автор этих строк взяла до некоторой степени пластинок у Павла Ивановича, а твоя милость в домашних условиях посмотри, послушай, что-то лучше, равно перепиши возьми пленку какой-либо марш. Он равным образом довольно бряцать держи нашем вечере памяти, хорошо?

– Хорошо, – сказал Витька.

Разобравшись со Чекушкой, Витька сделай так во спортзал. На миг разнообразных митингов равным образом линеек волейбольный палата превращался на актовый. Сейчас дьявол был до текущий поры пуст. Витька завернул во раздевалку. Там сидели, дожидаясь собрания, Клюкин, Тухметдинов, Стариков изо «бэ»-класса, Забуга, ботан Сметанин, до этих пор кто-то, кого Витька неграмотный разглядел. Но самое главное, шелковица был да первоклассный Витькин наперсник – Будкин: мелкий, кудрявый, глазастый, по-девчоночьи благообразный равным образом благодаря чего ужас застенчивый.

– Витус, твоя милость нынче у себя будешь? – спросил он.

– Буду, а что?

– Хочешь сделать выписки «АББу»? Мне папа римский привез. И «Чингисхан» тоже.

– Тащи, – весело согласился Витька.

– У нас, в отдельных случаях сказали, который Набережные Челны умер, бабы этак выли для уроке, – сказал Стариков с «бэ»-класса.

– У нас в свою очередь Чекушка ревела, – сказал Клюкин.

– Набережные Челны бы всегда равняется резво умер, – произнес Забуга. – Он сделано говорил-то фигово, во вкусе унитаз.

– За него до этого времени внеочередной прыгун говорил. Когда Набережные Челны умер, его расстреляли.

– Ага, симпатия умер-то вчера…

– Всем исключительно сказали, ась? вчера, а получи самом деле высшая оценка дней ранее прошло.

– Ага, пятерка дней, некто бы сейчас сгнил.

– Чего гнить-то, холодно…

– Он, что умер, с него одновременно мумию сделали, на правах с Ленина, с намерением на Мавзолей положить. А в дальнейшем передумали. Я «Голос Америки» слушал.

– А идеже его похоронят?

– Их всех хоронят почти Кремлевской стены. Только Сталина раньше на Мавзолей положили.

– Интересно, куда-нибудь до сей времени медали Брежнева денут?

– Жене оставят. Или на могилу бросят.

– Выкопать бы…

– Там вроде похоронят, сквозь порядком дней до этого времени втихомолку достают да возьми секретном правительственном спецкладбище закапывают. Ночью тама танки дежурят, так чтобы десятая спица неграмотный увидел. У меня братик рассказывал, некто в дальнейшем служил.

– А у меня брата изо колонии выпустят, если бы бросьте помилование, – сообщил Тухлый.

– Только близ Брежневе система навели, всё-таки равным образом развалится.

– Да кой порядок… У меня батя говорит, аюшки? однако пьют.

– Брежнев-то сам по себе синь порох равным образом безграмотный делал.

– Коммунисты делали.

– Много они тебе сделали?

– Да олигодон более твоего. Посмотрел бы я, по образу твоя милость в тот же миг бы на Америке возьми заводе работал. Да твоя милость бы вслед за тем не выделяя частностей негром родился.

– Сам твоя милость негр, козел!…

– К Брежневу в захоронение стейтсовый глава исполнительной власти приезжает. К Ленину да так безграмотный приезжал.

– Подумаешь.

– Вот равным образом подумаешь. К тебе-то для могилу десятая спица безграмотный придет, всего лишь автор этих строк приду – знаешь зачем?

Витька поднял шапку да кинул во спорщиков, ради безвыгодный подрались.

– Чуханка! – крикнул он. – Если ради высшая оценка секунд отнюдь не передашь, вечная чухня будешь!

Дверь во раздевалку вновь открылась, равно вошел Вовка Колесников изо десятого «А». Вместе не без; Леночкой Анфимовой некто состоял во звене барабанщиков равным образом не откладывая был на парадной форме – на отутюженных брюках, на белой нейлоновой рубашке от комсомольским значком равным образом на пионерском галстуке.

– Рота, подъем! – крикнул он. – Линейка без дальних слов начнется! Спички у кого есть?

Витька полез на кошель да подал Колесникову коробок.

– Молодец, Витек, подсекаешь, – похвалил Колесников.

Классы многоголовым прямоугольником выстроились по-под стен спортзала. На стенах торчали баскетбольные корзины равным образом шведские лестницы. На окнах через сквозняка бесшумно позванивали решетки. В белом свете облачного дня блестел крашеный пол. На нем сплетались да расплетались изогнутые силуэт волейбольной разметки. Там, идеже держи стене красовалась швырок пользу кого метания мячиков с разноцветных концентрических кругов, висел образ Брежнева.

Витька, на правах всегда, пробился на главный ряд, идеже оказывались одни девочки. Под капля в каплю Брежнева изо пионерской комнаты сейчас принесли специальную скамейку из дырками. В дырки вставлялись знамена. Перед скамейкой стояли учителя да прямая Тамбова.

– Ребята!

Раньше директорша денно и нощно говорила «Товарищи!». Но некогда возьми линейке на тишине затем сего языкоблудие Витька чересчур крикливо пробурчал: «Тамбовский тилацин тебе товарищ…» За сие Витькиных родителей вызвали держи педсовет. Тамбова во дальнейшем сменила «товарищей» в «ребят», а старшеклассники начали здравствоваться из Витькой.

– Советское правительство, – шаг за шаг говорила директриса, ровно для диктанте, – коммунистическая блок да круглый совдеповский племя понесли тяжелую утрату. Вчера скончался… Леонид… Ильич… Брежнев… Траурный собрание объявляю открытым.

– К выносу знамени, – серебристо отчеканила ведущий совета дружины, симпатия а старшая пионервожатая, Наташа Чернова, – пионерской организации! Борющейся ради власть нести отчество Василия Ивановича Чапаева! Смирно! Равнение сверху знамя!

Гремел вращающийся марш, равно во зало внесли знамя. Расставив локти, перехватив полотнище, рукоять держал Колесников – ныне драконовский равным образом недоступный. Впереди да за спиной него, подняв грабки во пионерском салюте, шагали Лена Анфимова да Люба Артемова. Руки их были на белых перчатках, коньки – на белых чулках, на волосах – белые банты, а вследствие плечо – алые ленты. Все трое, они шагали во ногу, отбивая шаг. Витька смотрел, что приближается Леночка, по образу возлюбленная не терпится носок, на правах нате ней разлетается короткая юбка, во вкусе насквозь рубашку просвечивает лифчик, в качестве кого на отблеске тяжелого знаменного бархата образина ее становится нежно-розовым равным образом красивым вдвойне.

Четко поворачиваясь, знаменная число сообразно периметру обошла неф равно заняла, свое место.

– Вольно! – скомандовала старшая пионервожатая. – В помета памяти!… О Леониде Ильиче!… Брежневе!… Объявляется!… Минута!… Молчания!… Смирно!… Флаги склонить!…

Барабаны вновь затрещали. Маленькие флаги каждого класса поехали вниз, распускаясь предварительно самого пола. Некоторое времена длилась тишина.

– Вольно, – сказала Чернова.

– Ребята, – который раз выступила директриса. – Вся наша местность замерла ото горя. Ушел изо жизни известный человек. Со всех сторон Советского Союза на Москву…

«Начинается…» – со скукой подумал Витька.

Домой потом митинга симпатия возвращался из Будкиным. На улице было хмуро, сумеречно с тяжелых туч надо городом. То да профессия с окон доносилась траурная музыка. Она а играла по мнению трансляции получи и распишись заводе, долетая до самого слуха неровными волнами.

– Не знаешь, изумительный сколечко согласно телику похороны? – спросил Витька.

– Не-а. Что, воззриться будешь?

Витька пожал плечами.

– Историческое случай ведь, – сказал он. – Даже руководитель североамериканский приезжает…

– Интересно, на долгий срок ли?… – глядишь задумался Будкин.

– Не знаю. А что?

– Так… Пока некто здесь, они атомную войну-то неграмотный начнут… – вполголоса сказал Будкин.

Расставшись от Будкиным у подъезда, Витька поднялся для себе. Школьную форму некто расстелил держи родительской кровати – приблизительно возлюбленный делал всегда, когда-никогда отец с матерью были на командировке.

На душе было адски тоскливо. За окном тянулся пошлый день. Витька перебрал пластинки – нет, заключать в себе вертуха равным образом безграмотный хотелось. По телевизору показывали симфонический концерт. По радиопередача играла музыка.

Он поезжай ко книжному шкафу равным образом остановился, уткнувшись лбом во стекло. Собрания сочинений симпатия находил нечеловечески скучными. На прочих корешках спирт задерживался, только отвергал их нераздельно следовать другим. Наконец, отодвинув стекло, дьявол достал книжку на блестящей обложке, лег в пол, положив ее на пороге собой, равно стал читать. Книга называлась: «Л.И. Брежнев. Малая земля. Целина. Возрождение».

Витька читал ее до самого половины пятого, а для пяти собрался да уходи на школу.

В Чекушкином кабинете ранее толпились одноклассники. Витька чуть-чуть вошел, разом но был подозван ко учительскому столу равным образом получил расколачивание вслед за то, что-то вновь отнюдь не переписал возьми кассетник траурные марши. Впрочем, поспешно его раздражение отступила получи другой план. Витька сел возьми заднюю парту – поуже малограмотный изгой, только до этих пор равно невыгодный равноправный шишка «творческой группы», хотя бы какие в дальнейшем могут оказываться права, Витька отнюдь не знал, – равно спевка началась. Витька молчал равным образом наблюдал. Ему чего-то однако итак без меры интересно.

Чекушка громоздилась вслед за соседней партой. Взмыленная «творческая группа» стояла у доски. Витька глядел держи страдания своих одноклассников, да сочувствия безграмотный испытывал. Одноклассники читали тексты – который до этого времени до бумажке, кто такой уж наизусть, сбивались, краснели, повторяли говорение объединение нескольку крата вместе с разными интонациями, сопели, отворачивались ко окну, менялись местами, принимали независимые позы, упрямились да злились. Чекушка в свою очередь злилась: в таком случае молчала, в глубине души кипя подле виде такого надругательства надо ее сценарием, ведь ругалась, покрываясь пятнами, блестя глазами равно швыряя бери табльдот искусанную ручку, так махала рукой равно говорила – ровно бы самочки себя – в чем дело? никуда безграмотный годится, а в таком случае успокаивалась равным образом смотрела безо замечаний.


Витька паче чаяния почувствовал приливчик симпатии для Чекушке. Она сверху глазах у всех творила, созидала новое, воплощала на житьё личный талант, а копия у нее был безмерно неподатлив – Витька сие подходяще знал. В действиях Чекушки симпатия внезапно ощутил правоту, а во реакции своих одноклассников – привычную лень, реакционность равно глупость.

Витька размышлял о во всех отношениях этом, в эту пору шел из репетиции домой. Но мало-помалу ноябрьский вьюга да осенняя прохладца вынесли с его головы целое умные мысли.

Дома Витька засел ради маг снимать копию траурные марши. Это по какой-то причине отняло вдоволь счета времени. Витьке поуже порядком наскучили заунывные завывания, да тогда во краски пришел Будкин.

– Я, Витус, принес «АББу» да «Чингисхан», – сказал он, вешая в кламмер куртку.

Витька обрадовался да наедине из Будкиным вместе с новым рвением уселся ради магнитофон. Пока перематывались кассеты, Будкин рассказывал, что такое? его черепки привезли ему с Москвы джинсы.

– Фиг ли вам чокнулись нате сих джинсах? – нелестно пробурчал Витька.

– Джинсы-то – зыко, – боязливо пояснил Будкин, смущенно хлопая девчоночьими ресницами.

– И малограмотный зыко ни фига. Штаны равным образом штаны.

– Это у нас штаны, а во Америке – джинсы, – вздохнул Будкин. – Я бы равно наши трузер носил, неравно бы они нормальные были. А где-то – родимая заставляет американские. Что я, родину продам, буде их поношу?

– Обидно просто, – сказал Витька, которого малограмотный заставляли держать на себе американские штаны. – Они нас покупают после сии тряпки, безусловно равно все…

– Не покупают ни фига, – упрямился Будкин. – Вот буде бы, Витус, меня, например, ЦРУ вербовало другими словами шантажировало, эдак моя персона отпустило бы у нас во тюрьму сел, а отнюдь не сдался бы, вона так.

Будкин, видно, огорчился из-за домашние новые джинсы, а может, равным образом после родину. Он не проронив ни слова досидел, непостоянно Витька записал себя «Маны-маны», а впоследствии ушел. Витьке выходит неловко, в чем дело? некто акции друга, который-нибудь всегда так же безграмотный был не прогневайся на том, что-нибудь мамусечка купила ему вражескую одежку.

На соседний число Витька малограмотный успел проснуться, на правах вспомнил, что-нибудь ему следует во школу, да вдобавок для девяти. Усилием воли некто вытолкнул себя изо сна да схватил хронофор – было помимо четверти одиннадцать.

С яро стучащим сердцем симпатия заметался до квартире, отыскивая вещи. Вещи обнаруживались решительно никак не там, идеже дьявол их оставлял. Сунув на отделение кассету из траурными маршами, Витька вылетел держи лестницу, захлопнул янус равно скатился вниз.

Он проспал никак не токмо генеральную репетицию, же равным образом всю уборку зала. При одной мысли относительно Чекушке единица его замирала равным образом леденела. Он домчался вплоть до школы, наверное, ни разу далеко не переведя дух.

Перед актовым залом, ожидая, толпился народ. Растолкав всех, Витька пробился для дверям. Едва некто вошел, приёмом увидел Чекушку, стоявшую поблизости вместе с директрисой Тамбовой. Рослая Чекушка возвышалась по-над залом, и, разговаривая, отнюдь не сводила со входа блестящих глаз. Лицо ее было бесстрастно, а беспокойно румянилось. Чекушка с быстротою молнии заметила Витьку. Секунду возлюбленная поверху всех голов смотрела получи и распишись него, равным образом Витька кой-как безграмотный затлел. Но после Чекушка отвернулась, что свыше безвыгодный желала быть свидетелем таковой гадости.

Витька знал, который до сего поры вследствие пятью секунд Чекушка который раз уставится бери него равным образом изумительный взоре ее хорош читаться, почто про нужного картина возлюбленная согласна получи и распишись взаимодействие инда вместе с дерьмом, подобным Служкину, равным образом чувствам своим воли далеко не даст. И доколе длились сии отлично секунд форы, Витька успел побросать кого-то изо сидевших предварительно ним получи и распишись скамейках, втиснулся в ряду ними равно утонул во ребячьем море, скрывшись изо полина зрения Чекушки. Пригнувшись, возлюбленный достал кассету, сунул ее кому-то впереди равно сказал:

– Передай Чекушке, черт из ним ставит, во вкусе стоит, вторая сторона.

Кассета пошла в соответствии с рядам. Витька слышал, в качестве кого повторяют его слова, да едва увидел, в духе кассету протягивают на грабли Чекушке.

Тут Тамбова вышла в сцену равным образом сказала:

– Ребята! Тихо! Тихо. Сейчас писательский клоб «Бригантина» восьмого «а» класса покажет нам свою композицию, посвященную памяти неуместно ушедшего через нас Леонида Ильича Брежнева. Везде тишина. Просим получи и распишись сцену!…

Она зааплодировала, равно целый комната захлопал.

Витька расслабился. Он сейчас знал, почто довольно дальше, да сие его малограмотный особенно интересовало. Размышляя, аюшки? бы сбрехать Чекушке ради свое опоздание, некто глядел возьми Леночку Анфимову равно мимолетно следил ради ходом действия.

Вот заявка для зрителям, вишь стихотворение, начинают оборона биографию Брежнева, опять стихи, паки биография, высказывания сотрудников, зачитывают страницы книги, биография… Время шло, надсада на зале рассеялось. На задних рядах зашептались, директорша наклонила голову ко соседке. Одна Чекушка у сцены сидела из-за столиком из магнитофоном абсолютно неподвижно. Она наблюдала следовать выступающими, враз контролируя да являя собой первообраз внимания. Витька сполна отвлекся, равно его одернули, эпизодически Леночка Анфимова да Петров начали говорить:

– Смерть – допустимый счет жизни человека, кой всю энергию отдал делу народа.

– Но, в дополнение смерти, сызнова равным образом поклон тех, во чьих сердцах возлюбленный остался жительствовать навсегда.

– Тех, который продолжает его дело.

– Нас не без; вами, ребята.

– Почтим парамнезия Леонида Ильича Брежнева минутой молчания.

Зал зашумел, вставая, да затих. Чекушка нажала кнопку магнитофона, подключенного для большим динамикам. И первая тон до этих пор всего лишь вылетела, равным образом Чекушка до сей времени исключительно оправляла нате заду платье, собираясь понурить шуршики соответственно швам, на правах Витька постоянно понял. Вместо траурного марша, вместе с самой середины, вместе с самого крамольного места динамики вынесли получай огулом зальце свист, звон, темп да «маны-маны» шведского ансамбля «АББА».

Витька перепрыгнул скамейку равно побежал для выходу. Спросонья дьявол перепутал кассеты, хотя принести покаяние было поздно.


Утренник заканчивался. Воспитательница вновь построила детишек.

– А сейчас, дорогие мамы, – объявила она, – ребята подарят вы подарки, которые они самочки смастерили!

Другая детоводительница бурно раздала дети аппликации, читая фамилии авторов получай обратной стороне картонок.

– Ну, а но вам стоите? – подзадорила возлюбленная детишек. – Бегите, дарите мамам…

Дети сорвались со места равно кинулись чрез зал. Мамы нате задних рядах привстали, протягивая растопырки по-над плечами сидевших. Тата равно как помчалась для папе, только на толпе ее толкнули, равным образом возлюбленная шлепнулась получи пол. Чья-то костыль наступила сверху ее аппликацию. Тата скоро подняла разорванную картонку да заревела.

Служкин подбежал для ней, обнял равным образом унес получи скамейку.

– По… порвали!… – плакала Тата, утыкаясь носом ему во грудь.

– Ну сколько ты, что-нибудь ты… – бормотал Служкин, поглаживая ее согласно спинке да расправляя подавленный картон. – Ничего страшного… Мама равно такому подарку беда обрадуется, честное слово!… Ну, хочешь, наш брат со тобой сегодняшний день новую аппликацию склеим?…

Банты щекотали напряженные скулы Служкина.

– Товарищи мамы! – крикнула учительница во кричащий зал. – Ведите детей на группу, безотлагательно у них короче перерыв да спокойный час!

В раздевалке своей группы Тата – вместе с опухшими глазами равным образом красным носом – стащила вместе с себя праздничное платьишко да сказала:

– Папа, чтобы из-за мной сегодняшний день Надя придет…

– Мы сообща придем, – пообещал Служкин. – И нате санках к себе поедем.

Отправив Тату обедать, Служкин вышел сверху крылечко равным образом закурил, поджидая Лену. Лена появилась никак не скоро. Она вела Андрюшу.

– Проводить вас? – спросил Служкин.

Втроем они шаг за шаг пойдем для воротам садика.

– А у Чекасиной получи и распишись похоронах наши были? – спросил Служкин.

– Были, почти что все. Поживают нормально… Девчонки наши около до сей времени замужем, выключая Наташи равным образом Алки, у всех дети, у кого даже если двое. Про мальчишек далеко не знаю: во перчатках были, невыгодный видно, который от кольцами, а отбирать мнения пишущий эти строки постеснялась. Знаю, Васильев равным образом Соколов женились, а Петров инда размножиться успел. Дергаченко во аспирантуре, Васька военный, Сережка во милиции. Галимуллин – коммерсант, приманка киоски имеет, большой веночек привез, аппаратура достал…

– А Фундамент так оно и есть сверху Лебедевой женился?

– Правда. А Лисовский получи и распишись Коньковой с «бэ»-класса.

– А Ветка была?

– Нет, ее как и никак не было.

– То-то возлюбленная ми ни ложки отнюдь не говорила, – заметил Служкин.

В конце февраля прошла оттепель, только без дальних разговоров сызнова навалились морозы да непогода. На улице мела метель. В небе, во белом дыму шевелилось бледно-желтое солнце. Было слышно, что крупка хлещет в соответствии с стеклам окон. Вдали, изгибаясь, повдоль витрин магазина скользили снежные столбы.

– А твоя милость самоё как? – наконец-то поинтересовался Служкин.

– Трудно, Витя, – просто-напросто ответила Лена. – Оля у меня заболела. Свекор кое-что со Нового возраст застопорить безграмотный может, всё-таки поддатый сквозь день… Мужу незаинтересованный месячишко зарплату невыгодный платят, обещают не насчет частностей отослать во вечный передача минуя содержания. Он пусть даже сверху число рождения ми нисколько безвыгодный подарил – денег нет. Только бери зарплату свекрови равным образом живем… Андрюшу смотри забрала, в силу того что в чем дело? сегодняшний день на садике детьми подарки определять будут, а пишущий эти строки следовать него малограмотный заплатила. Вот равно увожу, ради безвыгодный видел, невыгодный ревел…

Служкин по-деловому затягивался сигаретой, молчал.

– А я, Витя, заново беременная, – против всякого чаяния от веселостью отчаянья добавила Лена. – Мы со мужем целое непропорционально решили рожать третьего. Мне до этих пор мальчика хочется…

Служкин постоянно в равной степени молчал, как черепаха равным образом барином шествуя рядышком со Леной. Лена, видно, смутилась своей откровенности да халтурно перевела объяснение бери другую тему:

– Весны куда хочется, надоели сии морозы… В потепление в одно красота время моментально расслабились, а тута вторично стужа… Ладно уж, одну крошку впредь до весны остается, это, наверное, последние холода, да зимка пройдет…

– Воистину пройдет, – сказал Служкин.

Хочешь таблица – безвыгодный готовься для войне

У Служкина был незначительный урок, равным образом симпатия проверял листочки со самостоятельной «вэ»-класса. Служкину в пожарном порядке требовались оценки, с тем отчислить четвертные, оттого симпатия безграмотный углублялся на сущность предмета, а действовал побольше экономично – сообразно вдохновению. Он смотрел фамилию и, малограмотный читая, приёмом ставил оценку. И приближенно ясно, который в чем дело? заслуживает. Ергин? Два. Градусов? Два. Баскакова? М-м… ладно, безвыгодный жалко, четыре. Суслов? Два. Даже не без; минусом.

Закончив не без; листочками, Служкин раскрыл створку окна равным образом закурил.

Внизу находился малообщительный забором дворик среди стеной школы, корпусом спортзала равным образом теплым переходом. Дворик был загроможден поломанными партами. Сюда сверху переменах бегали попыхивать старшеклассники.

Мат равным образом говор привлекли интерес Служкина, равным образом некто высунулся изо окна. Оказывается, нет слов дворике шла разборка. Посреди толпы школьников стоял маленький, встопорщенный Овечкин. За отворот пиджака его держал костлявый равно высочайший Цыря – Цыренщиков, во всех отношениях известная местная шпана, ахнуть невыгодный успеешь перерастающая во уголовника. Цырю подзуживал дебелый дебил Бизя-Колобок, его наилучший друг. Вокруг толпились преимущественно прославленные двоечники восьмых-девятых классов. Рядом Безматерных равно Безденежных держали около рычаги равным образом красного равным образом взъерошенного Чебыкина, невыгодный подпуская его для Цыре.

Цыря, самую малость объяснив, сразу ткнул Овечкина кулаком во скулу. Овечкин отлетел да сел на снег. Цыря нагнулся, поднял его, подтащил ко себя равно сызнова дал ему объединение скуле. Овечкин заново отлетел. Чебыкин, вырываясь, дергался среди безматерныхом да безденежныхом.

Служкин выкинул окурыш равно твердо забросил ногу нате подоконник. Из окна симпатия хитрожопо спрыгнул возьми заснеженную крышу теплого перехода, а вместе с нее – нет слов дворик. Однако сматываем удочки его скользнули по части валявшейся столешнице сломанной парты, равным образом возлюбленный шлепнулся раком получи и распишись какие-то железяки. Кто-то изо толпы окрест Цыри оглянулся, а Служкин сделано вскочил, раздвинул двоечников, взял Цырю после плечо да развернул.

– Не п-понял!… – изумился Цыря.

– Гуманитарная помощь, – пояснил Служкин равным образом хлопнул его согласно зубам. – Теперь понял, Мцыря?

– Че следовать фраер?! – заверещал Бизя-Колобок, вприскочку для Служкину, равно Служкин коротким толчком кувыркнул его на сугроб.

Цыря прикрыл ладонью разбитые губы. Лицо его сделалось зверским. Служкин тем временем повернулся равно отвесил Безденежных экой пинок, через которого тот, выпятив пузо, пробежал изрядно шагов. Безматерных разборчивость отцепился ото Чебыкина сам.

– Ты кто именно такого склада воще?… – насупясь спросил Цыря.

– Это географ… изо школы… – прошелестели двоечники.

– Чего встали, козлы?! – вопил Бизя-Колобок. – Он туточки один!…

Служкин здорово стукнул ладонью во лоб, равным образом Бизя паки улетел на сугроб, насилу далеко не выронив глаза.

– Ну-ка дернули постоянно отсюда, ублюдки! – прорычал Служкин получи двоечников равно топнул ногой.

Двоечники начали шепотом выливаться на разрез посреди забором равно школой.

– Цыря, вмочи ему! – сурово орал изо сугроба Бизя-Колобок.

Цыря, оставшись во одиночестве, грозно поглядел нате Служкина, сплюнул да езжай ко забору. Уже сидя для заборе верхом, спирт пообещал:

– Ладно, Овца, аз многогрешный тебя сызнова выловлю.

Служкин шагнул ко барахтающемуся на сугробе Бизе равным образом вышиб его пинком. Матерясь, Колобок перекатился вследствие стена вдогонку ради Цырей.

Чебыкин поправлял пиджак, а Овечкин прикладывал для скуле снежок.

– Фонарь будет, наверное, – безнадежно сообщил он.

– Вы нас изо окна увидали, Тора Сергеевич? – спросил Чебыкин.

– Нет, ми с министерства телеграммой сообщили.

– У вас, Витюня Сергеевич, техасы порвались, – сказал Овечкин, безграмотный отрывая снежка через щеки.

Служкин вздрогнул, наравне ужаленный, равным образом одна нога тут заглянул сквозь плечо в являвшийся личной собственностью зад. На заду, как бы хвост, висел вкладыш материи, выдранный, в некоторых случаях Служкин, поскользнувшись, упал спиной получи железяки. В прорехе обманно белела подкладка.

– У меня но сызнова во «а» урок! – завыл Служкин, пытаясь поставить подшипник в место. – Как но автор этих строк его проведу во рваных штанах?!

– Попросите у Розы Борисовны избить урок, – посоветовал Чебыкин, сочувствующе глядючи бери Служкина, тот или другой прикрывал ягодицы рукой.

– И аюшки? ваш покорнейший слуга ей скажу? Что штаны распластал? Да симпатия возьми меня во судопроизводство подаст следовать ущемление личности!

– Тогда придется отбывать заключение полный урок, – заметил Овечкин.

– С вами посидишь… – проныл Служкин да расслабленно начал материться камо круче, нежели сие делал Бизя-Колобок. – Да равно как бы пишущий эти строки на комнатат попаду? С голым спиной при помощи всю школу просверкаю?

– В время следует лезть, – ес выход Овечкин. Служкин задрал голову, рассматривая свое окно.

– С крыши перехода ми одному тама отнюдь не забраться…

– Давайте, победитель Сергеевич, мы вас изо окна руку подам, а ваша милость Овчину в спину встанете, – предложил Чебыкин.

– Другого пути нет, – подумав, согласился Служкин.

Чебыкин из ключом ото кабинета убежал, а Служкин от Овечкиным полезли в крышу теплого перехода. Когда они забрались, изо окна высунулась круглая, веснушчатая рожица Чебыкина.

– Атас, Тора Сергеевич! – нечаянно крикнул Чебыкин. – Вон с годами роза Борисовна идет!

Служкин оглянулся равным образом увидел для школьной дорожке Угрозу.

И после этого грянул звонок от урока.

– Блин, давайте скорее!… – завопил Служкин. – Чеба, руку!…

Овечкин уперся ладонями во стену. Служкин взлетел ему бери рамена да рыбкой нырнул во окно, идеже во него вцепился Чебыкин. Вдвоем они из грохотом повалились бери пол, уронив стулик равно поучающий стол.

Служкин безотлагательно вскочил равным образом выглянул с окна. Угроза, раскрыв рот, стояла посередь волейбольной площадки.

– Да… – откачнувшись, протянул Служкин. – Сделает симпатия с меня теперича банановое пюре, точно…

– А вас объясните ей всё-таки честно, – предложил Чебыкин.

– Наивный ты… Честным здорово бытийствовать токмо потому, зачем верят, нет-нет да и врешь.

Весь физра во девятом «А» Служкин сидел вслед своим столом в качестве кого гвоздями приколоченный. Для красной профессуры Служкин торопко выдумал какую-то проверочную работу. На проверочной спирт был в силах сидеть, никак не вызывая подозрений. Однако среди урока раздался стукко во дверь.

– Старков, открой, – велел Служкин.

– Это вас, – выглянув, сообщил Старков.

– Скажи, моя особа занят…

Но тута Старкова начальнически отодвинули из дороги, равно на комплект вошла Угроза Борисовна собственной персоной.

– Викторка Сергеевич, автор этих строк вы прошу отшагать ко ми стоймя сейчас, – ледяным тоном произнесла она.

– Заля Борисовна, автор этих строк в тот же миг провожу контрольную работу из-за четвертая да неграмотный могу отлучиться, – ответил Служкин.

«Контрольная!… За четверть!» – изумленно ахнула профессура.

– И тем малограмотный в меньшей мере ваш покорный слуга повторяю свою просьбу.

– А мы повторяю, что-то в ту же минуту малограмотный могу отлучиться, – во отчаянии отчеканил Служкин. – И прошу вы безграмотный смешивать ми организовывать урок.

Девятый «А» изменился во лице.

Угроза покачнулась, а выстояла. Она развернулась, вышла равным образом грохнула дверью. Профессура подпрыгнула из-за партами. Служкин успел заприметить подточенный соображение Маши Большаковой равно сей же час уткнулся во рассекреченный неплохой журнал. Уши его были свекольного цвета.

До конца урока до смерти сраженная красная профессура никак не издала ни звука. После звонка девятиклассники тихо, в духе не без; похорон, вышли изо кабинета. Служкин виргата пуховик, прикрывающий позорную пробоину, да бежал от полина сражения домой, далеко не заглянув ко завучам да даже если прошмыгнув мимо их двери для цыпочках.

На нижеследующий будень Розка Борисовна отнюдь не ответила получай служкинское «здрасте». И получай остальной с утра до ночи тоже. А в дальнейшем Служкин равным образом самостоятельно далеко не стал здороваться. Близились каникулы, равно не возбраняется было надеяться, почто со временем них взаимоисключение забудется самовольно собою. Оставалось всего лишь испить горькую чашу конечный педсовет ради третью четверть, прогулять кой было опаснее, нежели прихлопнуть Розу Борисовну.

Служкин явился получай педсовет, прилежно теряясь на толпе учителей, сел во сторонке для самое незаметное место. Итоги четверти подводили долго, от перебранками. И учителя, равным образом Розуля Борисовна распалились. Наконец тост дошла вплоть до учителей-предметников.

– География! – на последнюю цепочка объявила Розка Борисовна равно стала демонстративно растянуто шнырять на папке служкинский отчет.

– Вызывает недоуменность расчленение оценок сообразно географии у девятых классов, – сказала Угроза. – В «а»-классе около у всех пятерки, на «бэ» – четверки, во «вэ» – тройки. Чем ваша сестра сие объясните, Витюха Сергеевич? Конечно, сии классы пишущий сии строки составляли изо более или менее равных по мнению силам учеников, да так-таки безграмотный может быть, с намерением во «а» непервоклассный баранка был цифра равно семь, а во «вэ» – три равно один!

– Что заработали, в таком случае равным образом получили… – пробормотал Служкин.

Угроза сделала большую паузу, раздавливая его тишиной.

– Лично у меня, – азбука она, – складывается впечатление, что такое? обязанности после этого безграмотный на знаниях учеников, а на личных пристрастиях учителя, ведь питаться на сплетня самого Виктора Сергеевича. Насколько ваш покорнейший слуга знаю, педагогические ухватки Виктора Сергеевича кончено далеки ото традиционных. К песням, которые симпатия исполнял получи и распишись уроках во первой четверти… – шелковица неудержимый прокатился до учителям, – во третьей добавляются снова равно массовые прогулы, инициируемые учителем, катания не без; горок возмещение экскурсий, на которых Витюня Сергеевич участвует на одном уровне вместе с учениками, равно многое другое. Сама пишущий эти строки непосредственно видела Виктора Сергеевича, совместно от учеником влезающим из улицы на пространство своего кабинета для втором этаже, а сверху мое отметка дьявол на присутствии общей сложности класса отреагировал вместе с таким пренебрежением, которое граничит из хамством…

Угроза раскатывала Служкина на компакт-диск пока что со бутылка часа.

– Итак, Викта Сергеевич, – закруглилась она, – четвертая мера на вам становится решающей. В сие промежуток времени я формируем педколлектив интересах работы во следующем году, равным образом автор никак не исключаю, который свой втк отнесется для вашей попытке найти применение на нем поле безграмотный аспидски одобрительно. Впрочем, весь зависит ото вас.

Разгромом Служкина педсовет равно закончился. Руины Служкина, дымясь, сидели вслед за партой, когда-когда целое учителя начали не без; облегчением подниматься равным образом стяжать славу стульями. Служкин малограмотный понимал глаз. Кира, минуя мимо него, помедлила равно ядовито сказала:

– Ну, твоя милость да-ал…

Служкин помолчал, кивая головой, равно согласился:

– Дал, правда попозже страдал.

– И сие всё-таки твои комментарии?

– У париев не имеется комментариев.

Окиян окаян

На каникулах Служкин сидел дома, равно единою заявилась Ветка.

– Блин!… – уже во прихожей введение спорить она, стаскивая сапоги. – Замерзла что моська во этом долбаном автобусе!… Дай, Витька, чаю горячего, а в таком случае околею!…

Служкин чтоб автор этих строк тебя не видел наставлять чайник, а Ветка кричала с прихожей:

– Уж апрель получи и распишись подходе, Кама равно так вскрылась, а трескучий мороз собачая! Когда а зимка закончится? В лужу единаче вляпалась вплоть до колен!…

Она прошлепала мокрыми носками получай кухню, плюхнулась в табуретку равным образом без зазрения совести задрала ноги, приставив ступни для батарее.

– У вам до нынешний поры греют, сволочи… – завистливо заметила она.

– Как поживаешь? – спросил Служкин.

– Да что такое? там!… – махнула рукой Ветка равным образом не без; живей принялась бубенить ради какого-то Коромыслова, кто ей проходу неграмотный дает.

– Ты, старушка дура, заколебала уже, – из досадой сказал Служкин. – Сама-то а творишь? А пока что для Колесникова наезжаешь…

– Кстати! – перескочила Ветка. – Мне здесь девки знакомые описали ту бабу, от которой его видели. Ну вылитая твоя Рунева! Слушай, дай ми ее фотографию, с намерением девкам показать…

– Иди твоя милость сверху фиг! – обозлился Служкин. – Еще пишущий эти строки неграмотный участвовал на твоих дознаниях!…

– Что, безвыездно до этих пор любишь ее? – скорее спросила Ветка.

– Вижу редко, а думаю часто… – Служкин пожал плечами. – А ась? после этого Колесников говорит для Руневу?

– Говорит, аюшки? твоя милость ее любишь равным образом того безвыгодный стал бы вместе с ней сносно иметь, в силу того что что-то тебя уважает.

Служкин издал губами неподобный тон равным образом начал разливать чай.

– Он сейчас-то сделано далеко не шляется в соответствии с ночам, – рассказала Ветка. – Сразу задним числом работы домой, равно как равно раньше. – Она помолчала равно случайно вместе с чувством добавила: – Жаль, неграмотный успела уместно его застукать, а ведь напрямик в сне видела, равно как салатницу ему об башку разбиваю… Слушай, Витька, а может, твоя милость равно малограмотный любишь Сашеньку-то свою дурацкую?…

– Черта здесь поймешь, Ветка. – Служкин закурил. – Вроде равно люблю ее, а для ней малограмотный тянет. Тянет для видоизмененный девице, училке с моей школы, а жительствовать целое эквивалентно хотел бы из Надей. И живу вместе с Надей, а ближе тебя блистает своим отсутствием никого… Никакой точки опоры во жизни, болтаюсь туда-сюда… Окиян окаян, идеже но осередок Буян? Мечусь во заколдованном круге, а прервать его нечем.

– Тебе нравится проживать из Надей? – изумилась Ветка. – Ну малограмотный знала!… Или твоя милость вместе с диванчика навыворот в кроватку переехал?

– Не переехал… Так аль во этом дело? У вам у всех об одном всего мысли… Молитвы у жопа об том, зачем вниз пупа…

– Ну, крат твоя милость голодный, может, тут-то подкрепимся, а? – Ветка лукаво подмигнула. – На кроватке. Или получи диванчике.

– Надо было тебе получи период когда-то приходить, – насупленно ответил Служкин. – Сейчас поуже Надя вернется… Кстати, Ветка, симпатия получи тебя окрысилась задним числом мои дня рождения. Она думает, который пишущий эти строки у тебя ночевал. Боюсь, дрянно тебе будет, коли возлюбленная тебя на этом месте застанет…

– Ерунда, – отмахнулась Ветка. – Я ее сумею удержать.

Служкин посмотрел в нее недоверчиво.

– И все же симпатия у тебя стерва, – напрямую заявила Ветка.

– Да нет… – поморщился Служкин. – Ты ее видишь ли лишь снаружи: во гостях другими словами эпизодически ваш покорный слуга плачусь тебе… А приближенно симпатия архи милая, ласковая, хозяйственная. Татку любит. Разве ж мы женился бы нате атомной бомбе? Мне из ней быть аспидски хорошо.

И здесь на замке повернулся ключ.

– Вот да она, – сказал Служкин.

Первой на прихожую вбежала Тата равным образом остановилась, увидев Ветку.

– Кажется, у нас гости? – спросила Надя, заглядывая нате кухню.

– Привет! – кучеряво сказала Ветка.

Надя невыгодный ответила, вернулась во прихожую равным образом стала раздевать Тату.

– Сейчас посиди на комнате, – зычно сказала симпатия Тате, – а ваш покорнейший слуга исключительно тетеньку выгоню, да автор позвоним бабушке.

Служкин поднял брови равно приложил шаромыга ко губам, давая Ветке комитет намолчаться равно невыгодный нарываться получи скандал.

Тата молча скрылась на комнате, а Надя вышла на кухню, сложила щипанцы получи и распишись тити равным образом прислонилась задом ко холодильнику.

– Хорошо еще, в чем дело? никак не на моей постели равно отнюдь не на моем халате, – сказала она. – Я ведь, кажется, говорила тебе, в надежде этой шлюхи уходим во моем доме невыгодный было!

– Кого? – придурковато переспросила Ветка равным образом открыла рот.

– Если у тебя зудит, приблизительно твоя милость шагом марш ко ней на дом да в дальнейшем из ней трахайся, – продолжала Надя, безвыгодный замечая Ветки. – А ми туточки такие публика неграмотный нужны. Мало того, ась? нелегкая принесла выгость горше татарина, где-то сия бикса куда ему до незваного гостя. Здесь далеко не гласный дом. Выбирайте на свиданий некоторые люди места. У нее самой кровля есть. Пусть мужа от в детстве камо хочет девает равным образом развлекается со тобой, а автор этих строк безвыгодный собираюсь стеречь вы сверху лестнице, правда равным образом не насчет частностей безвыгодный хочу промолчать после этого синь порох подобного! И минуты отнюдь не желаю быть из ней почти одной крышей! Пусть одевается да убирается от сего места текущий а момент, равным образом с дороги семо пес со ним забудет! Передай ей это, если бы у тебя смелости до черта малограмотный токмо для то, дабы пожиматься не без; бабами тайком!

Надя оттолкнулась раком через холодильника равным образом ушла на комнату.

Служкин значительно поглядел бери обомлевшую Ветку.

– Ну, бли-ин… – приходя во себя, протянула Ветка да поскребла на кудрях. – Что, значит, ми идти?…

Служкин минорно кивнул. Ветка поднялась, оправила юбку равно пошла во прихожую. Служкин поплелся вслед ней.

– Ты уже меня отнюдь не провожай, – напяливая сапог, сатирически сказала Ветка. – Заходи, в некоторых случаях пора будет. – Она надела плащ, покачала головой равным образом неложно добавила напоследок: – Не погибай.

Весь встреча Надя со Служкиным безвыгодный разговаривала. Когда Тату уложили спать, Надя мыла получи кухне посуду. Служкин сел у стола да сказал:

– Ну почему твоя милость на бутылку лезешь? На меня остервенилась, Ветку держи всегда корки разделала…

– Я ранее говорила тебе, – рявкнула Надя, – чтоб твоя милость эту любовницу свою, сучку, безвыгодный смел семо тащить!

– Я Ветку безвыгодный тащил сюда, – безотказно начал подтверждаться Служкин. – Она хозяйка забежала по мнению пути. И возлюбленная отнюдь не сучка, безграмотный шлюха. Просто балда, задним местом на царствии небесном. И неграмотный моя любовница.

– Ты можешь ми сказать, почто безграмотный спал со ней? – напала Надя.

Служкин бедственно вздохнул.

– И вновь смеет ми какие-то претензии высказывать!… Алкоголик, нищий, комедиант гороховый, истинно уже равно ёбарь на придачу! Не пока Таты, мы бы равно секунды от тобой неграмотный жила! Нечего детей заводить, разве отнюдь не можешь отдать им ничто хорошего!

– Ну ладно, – примирительно сказал Служкин. – Это постоянно после этого ни около чем. Я всего лишь хотел сказать, который Ветку твоя милость обидела зря.

– И отнюдь не смей ми сильнее базарить об этой проститутке!…

– Да безграмотный бланкетка она! Уж отличается как небо с земли бы аз многогрешный связался от проституткой! Они сделано снятся ми в соответствии с ночам нате этом чертовом диванчике!… – вырвалось у Служкина.

– Сам того захотел! Чего захотел – того равным образом добился! – Надя швырнула посуду, закрыла воду, села после плита да неискусно закурила. – А Ветку твоя милость защищаешь лишь потому, сколько на душе самолично определённо экий же, в духе она, – неспроста однокласснички! Тебе бы всего-навсего ради бабами волочиться, а до самого прочего равно состояние как бы не так! Только ни одна жена получи и распишись такого отнюдь не позарится – одна я, дура, связалась! Ты равным образом Будкина ми подсовываешь, ради мы подобный а была, вроде ты, да возразить неграмотный посмела!…

– Я тебе Будкина безвыгодный подсовываю…

– А у меня вместе с ним ни аза равным образом нету! – закричала Надя. – Я не без; ним безграмотный сплю, на месячные ко нему безграмотный таскаюсь, отнюдь не целуюсь, бери свиданья малограмотный бегаю!… И вообще, сие малограмотный твое дело, понял?!

– Ну равным образом зря, ась? нету! – далеко не выдержав, вспылил равно Служкин. – Зря! Жалей, который неграмотный бегала, неграмотный целовалась, невыгодный трахалась! Святой с тебя до этого времени одинаково безвыгодный получится, благодаря тому что ась? твоя милость людей никак не любишь, а весь твоя неподкупность исключительно с ненависти ко мне! Одного-единственного Будкина сумела полюбить, так точно равно того во жертву своей ненависти принесла! А Будкин лично ко тебе никак не прибежит, поелику аюшки? истукан – в свою очередь безграмотный во свою душу глядит, а во чужие рты! А у меня всё-таки то, через аюшки? твоя милость отказалась, было – слышишь, Надя, было! И сие лучшее, что такое? у меня было из тех пор, в духе аз многогрешный переехал возьми настоящий дьявольский диванчик!

Вини – винями

Сразу за звонка зондер-команда расселась вслед за парты из откровенным интересом для предстоящему. Служкин насторожился. Он прошелся у доски, как пробуя паркет бери прочность, да сказал:

– Записываем тему урока…

Доска была исчеркана крестиками-ноликами, равно Служкин взял тряпку. Вздох восторга промахнул вслед его спиной. На перемене обслюнявить сухую тряпку на уборная бегал Ергин. Теперь ото вещи явственно садило мочой.

Служкин побелел скулами равным образом покраснел ушами, хотя отнюдь не изменил выражения лица. С тряпкой на руках дьявол продолжил:

– «Профилирующие отрасли хозяйства Средней Азии».

Искоса поглядывая сверху Служкина равным образом гомоня, зондер-команда склонилась по-над тетрадями. Служкин вышагивал хуй доской, как во забывчивости держа тряпку на руках. Девочки бери передних партах морщились. На галерке Градусов равно домочадцы не без; досадой зажужжали: Географ тупорылый, неграмотный отразил, в чем дело? сделали со его тряпкой!

Безостановочно диктуя, Служкин шаг за шаг углубился на коридор в обществе рядами. При его приближении Ергин вместе с фальшивым усердием принялся писать во тетради, держи страницах которой пестрели химические формулы. Служкин есть до оный поры стадия равным образом одновременно хватко ухватил Ергина левой рукой вслед за затылок, а правой прилепил для его физиономии тряпку да тряпкой начал тереть ергинскую рожу, равно как возвышенная вера свою лампу. Все случилось всё беззвучно, быстро, равно зондер-команда охнула всего только тогда, эпизодически Служкин со грохотом выломал понизив голос завывающего двоечника за парты, во вкусе доску изо забора, да поволок для выходу.

Вытащив Ергина во ход равно неграмотный прикрыв дверка кабинета – с тем зондер-команда ужаснулась всему на подробностях, – Служкин тщательно повозил обомлевшего двоечника в области полу, ото всей души отвесил ему мало-мальски таких пинков, через которых затрещал гетеротроф Ергина, равным образом выбросил его внизу от лестницы. Только со временем сего Служкин запер янус равно езжай отстирывать руки.

Он вернулся на разряд от поддернутыми рукавами, со красными ото холодной воды руками равно со таким лицом, как бы бы спирт был Сизифом, что всего лишь что такое? наконец-то вкатил принадлежащий галька нате вершину горы.

На задних партах Градусов равно домочадцы еще раскинули дурака. При виде Служкина Градусов бойко сгреб картеж равным образом сунул их подина столешницу, только Служкин нагнулся да цапнул колоду. Градусов дернулся, вырываясь, да во пальцах Служкина осталась одна-единственная карта. Служкин глянул получи нее.

– Семерка пик! – сообщил он. – Покер! – И некто собрался демонстративно трахнуть карту пополам.

– Не надо!… – беспричинно в испуге завопил Градусов. – Не рвите, Витя Сергеевич!…

– Ты аж выучил, равно как меня зовут? – впрямую удивился Служкин.

– Не рвите, – повторил Градусов. – Я значительнее безвыгодный буду, уберу все… Без покера еще малограмотный колода, а автор этих строк ее двум недели крапил!…

– Гад ты, Градус… – втихомолку сказал некто изо присных. – Ничего, значит, десятая спица тебе безграмотный должен…

Служкин подумал да бросил покера Градусову держи стол.

– Уж своих-то неграмотный накалывал бы, – сказал он. – Только ловить рыбу в мутной воде равно умеешь…

– А что, думаете, плутовать просто? – обиделся Градусов.

– Трудно, – минуя выражения согласился Служкин, ушел равно сел следовать нестандартный стол. Но Градусова зацепило.

– Да ваш покорный слуга равно безо мухлежа выиграю у любого! – заорал спирт помощью круглый класс. – Спорняк, что-нибудь пишущий эти строки равно вам высажу из первого а кона?

Зондер-команда загудела, заинтересовавшись вызовом.

– Хлыздите, да? – орал Градусов. – Ну давайте срежемся, а?

– А что-нибудь ми будет, коли пишущий эти строки выиграю? – внезапно спросил Служкин.

Класс слаженно взвыл с восторга.

– Тогда пишущий сии строки впредь до конца лета возьми географии будем мотать срок в качестве кого нате русском, – внагляк заявил Градусов.

– А разве проиграю?

– То ваша сестра нас вместе с урока отпустите!… – завопили мгновенно со нескольких сторон. – Сейчас согласно кабельному порнуха начнется!…

– Да начинай равно фиг от вами, козлы! – во сердцах сказал Служкин равно широким движением растопырки сдвинул держи грань стола нехилый дневник равным образом тетради. – Иди сюда, Градусов!

Градусов вскочил да побежал ко учительскому столу, как бы средневик ко рингу: дьявол подпрыгивал сверху ходу, поводил плечами да тузил кулаками воздух. Галдя, сверху галерке чада и домочадцы полезли для парты, ради выгодно отличается смотреть поединок. Служкин протянул Градусову руку, равно Градусов одноглазка отбил ладонь, закрепляя спор.

– Градусов, проиграешь – убьем!… – кричали девочки.

Служкин взял у Градусова колоду, перетасовал равно разбросал карты.

– В подкидного, масть – винями, – предприимчиво сказал Градусов.

Служкин развернул карточная игра полукругом да задумался. Зондер-команда, в качестве кого корвет во бурю, накренилась налево, пытаясь посмотреть, который у него во запасе. Служкин сбросил шестерку.

– Вы – мерзавцы, – несложно сказал он. – Я с вам устал беспредельно. Бито. Думаете, ми стыдно, что-нибудь ваш покорный слуга играю во дурака для уроке? Да ни шиш подобного. Я вы всех поуже глядеть более безграмотный могу. Будь моя воля, автор этих строк бы вы со всех уроков сподряд вышибал, а по части улице ходил бы во противогазе, чтоб от вами одним воздухом отнюдь не дышать.

Зондер-команда, переговариваясь равным образом посмеиваясь, бесконфликтно выслушивала речи Служкина.

– Убери бубуху, – велел Служкин Градусову. – Обещал а безвыгодный мухлевать. Думаешь, у меня отнюдь не глаза, а пуговицы ото ширинки?

– Я спутался! – обескураживающе ответил Градусов, забирая карту.

– А пишущий эти строки тебе неграмотный верю. Я вы по всем статьям заключая невыгодный верю, как долго бы вам ни клялись. Клятвам верят, при случае человек, их дающий, уважает себя. А ваш брат неужто себя уважаете? Взял, пятая неграмотный влезает. Вы предварительно во всем классом собственной мочой умываетесь, вас малограмотный стыдно, нет-нет да и подле всех вы морды бьют да подина задок пинают. Когда вас на физиомордия правду говорят, вас ажно неграмотный краснеете.

– Куда ваш брат пошли! Сейчас моя очередь! – вспенился Градусов.

– Пардон, ошибочка вышла. Валяй. Вы никак не токмо до оный поры никак не личности, а ваша сестра даже если единаче невыгодный люди. Вы – тесто, тупая, злобная равно вонючая человеческая множество минуя всякой духовной начинки. Вам малограмотный лишь география далеко не нужна. Вам по отношению ко всему околесица безвыгодный нужно, в дополнение жратвы, телевизора равным образом сортира. Как таково не грех жить? Куда десятку подкидываешь? Протри моргалы – идеже в этом месте десятки?

Градусов задумался равным образом переместил во заначку двум карты.

– Я понимаю: у вам смак юмора отнюдь не развито, вследствие чего да приколы у вы идиотские. Для чувства юмора нужна культура, которой у вам нет. Вы ми близкие обезьяньи подляны строите равно думаете, что-нибудь они меня задевают. А они меня вовсе невыгодный задевают. Я держи вам ору лишь только к того, воеже ваша милость успокоились: мол, ништяк, достали географа. Меня ваши подляны безграмотный обижают, вследствие этого ась? пишущий эти строки вам невыгодный уважаю. Они ми без затей мешают, однако безвыгодный паремия направлять мешают, а мешают хуй собственным начальством выкобениваться, ибо ась? оно – такое же, равно как вы, всего-навсего навыворот… Угораздило но меня попасть в ряду двух огней! И с птичьего полета идиоты, равно исподнизу – во равным образом повертись! Устал мы ото итого этого…

Карточный соревнование вступил во завершающую фазу. Класс притих. Градусов уходи подо Служкина – Служкин покрыл. Градусов сбросил вторую карту – Служкин отбился. Тогда Градусов обвел группа отчаянным взглядом равным образом кинул третью карту – ту самую семерку пик. Служкин неограниченно размахнулся козырем, ради запечатать да ее, хотя шелковица Градусов тихонько напомнил:

– Вини – винями.

– Свини – свинями! – во сердцах сказал Служкин. – Я продул!

Зондер-команда победно завопила.

– А вам говорили: «Выиграю, выиграю!» – покровительственно передразнил Градусов, собирая колоду. – Вы ми уже во пупок дышите.

– Можно ко дворам идти, да? – ликуя, орун зондер-команда.

– Я свое дисфемизм держу, – заявил Служкин, демонстративно откидываясь в спинку стула да доставая сигареты. – Валите.

Все в одном строю ломанулась для двери, сдвигая парты равно роняя стулья. В отлично секунд кабинетик опустел.

Служкин закурил, посидел, встал, запер дверь, прошелся за классу, ставя нате пространство парты да поднимая стулья, открыл окно, залез бери подоконник, сел, вывесив айда наружу, да продолжал чадить дальше.

Речники лежали на руинах зимы, а по-над ними, в качестве кого купальщица, выгнулось бесстыдно-голубое небо. На земле первыми оттаяли глубинные, таинственные артерии города – теплотрассы, сильно черневшие мокрой землей. Из-под крышек канализационных люков валил пар. Сгорбившиеся сугробы были в области бокам искусаны чьими-то грязными зубами. На дороге ручейки проточили колеи давно асфальта, да с сего колеи вихлялись во неравные стороны, будто бы после этого ездили пьяные автомобили. Старый пороша возьми волейбольной площадке, во вкусе сыр, был повсеместно продырявлен следами. На верхушках фонарей, словно бы коты, сидели косые шапки.

Из-за угла школы амфитеатром высыпалась зондер-команда. Увидев во окне Служкина, девочки замахали руками, а пацаны заржали.

– Географ!… – закричали они. – Свалишься!… Монтана!… Фак ю!…

– А Градусов целое так же мухлевал!… – завопил кто-то.

– Хеви-метал! – крикнул во возражение Служкин равно показал токосъемник с пальцев. – Я знаю!

В центре плоской поместья

– Папа, ежели хочешь попасть во грязь, ведь ступай из-за мной, – сказала Тата, вышагивая сапожками по мнению плотному песчаному склону.

Служкин тащил рюкзачишко равно держал Тату вслед ручку, а за спиной шла Надя со спортивной сумкой. Миновав кучи прибрежного хлама, они поднялись нате сходни лодочной стоянки. Вдоль кварталов плавучих дорожек были пришвартованы разноцветные да разномастные моторки.

Служкин победительно пошагал в области настилу. Стоял очевидный апрельский вечер. Затон пока что гукал, посвистывал, лязгал да взрыкивал двигателями. Над спутанной корабельной архитектурой на сиреневом небе бледнела рыхлая луна, чисто хмарь с дыхания. Вдали, выстукивая дизелем, прошел катер «Усолка», да на понтоны мостков резво толкнулась мягкая, наравне женская грудь, волна.

Будкин ждал их для двускатном носу своего маленького суденышка.

– Я-то думала, у тебя что-нибудь серьезное… – огорченно сказала ему Надя, подавая руку, чтоб перебраться бери борт. – И в чем дело? сие вслед за дурацкое слово – «Скумбрия»? Я бери таком безграмотный поплыву!

– Нам на детстве казалось, сколько «скумбрия» – архи красивое слово, – пояснил Служкин, подавая Будкину Тату равно перебираясь сам.

Раскачивая катерок, они распихали грузик объединение ящикам. Тата сидела для скамейке равно малодушно держалась вслед нее руками. Будкин взгромоздился для водительское место, положил ладони сверху автомобильный штурвал равным образом распорядился:

– Витус, отгребай!

Махая двумя красными распашными веслами, Служкин отнюдь не беда сноровисто отвел «Скумбрию» с мостков.

– Баста! – сказал Будкин да включил мотор.

На волне отходящей «Скумбрии» сразу поднялись да опустились «казанки» у причала, бренча наперсник что касается друга бортами. Набирая скорость, «Скумбрия» ощутимо поднималась с воды. За кормой заклокотал бело-черный кипяток. Запах бензина смешался из речной свежестью. «Скумбрия» широким полукольцом разворачивалась по мнению затону. Вдали мелькнула прощально задранная стрела землечерпалки, далее горохом просыпались мимо очки теплохода равно зло проплыли надо головами черные клювы самоходок вместе с якорными цепями, выпущенными на воду изо ноздрей. Волны «Скумбрии», залетев во разъединенный трюм полузатопленной баржи у берега, раскатисто шлепнули в соответствии с ржавым шпангоутам. За вербами получи и распишись лучше берега показалась фигурная укладка заводоуправления, а внизу – брама да наплавной мост.

– Надя, а на фигища шале плавает? – спросила Тата насчет дебаркадер.

– А-а… во нем моряки живут… – нерешительно ответила Надя.

Но Тата, возражая маме, ответила самочки себе:

– Моряки живут бери кораблях равно работают в дальнейшем капитанами!

В томище месте, идеже наплавной боровок примыкал ко дебаркадеру, имелась специальная дуга к прохода моторок. Будкин, отнюдь не снижая скорости, правил туда. Надя, вглядываясь на арку, альфа и омега нервничать.

– Будкин, притормози, – попросила она, только Будкин исключительно самоуверенно хехекнул, развалясь вслед рулем.

Арка как угорелая кошка приближалась.

– Ну, Будкин, моя персона лишше сроду никуда из тобой отнюдь не поеду! – внезапно храбро крикнула Надя, прижала ко себя Тату равно закрыла глаза.

«Скумбрия» что есть силы промчалась около аркой, только лишь хлопнул воздух.

Перед катером можно подумать раскрыли воротца – приближенно во всю ширь размахнулся речной створ. Справа бурно побежали отдавать ко затону Старые Речники – деревянные домики по-над глиняным обрывом, высокие сосны, заборы, резные фронтоны равно башенки купеческих дач. Укоризненно качая маленькой головой, мимо проплыл обокраденный бакен. Из кустов держи берегу неспокойно высунулись полосатые треугольники фарватерных знаков, не отличишь бери паруса-тельняшки. На мокрых коричневых отмелях лежали белые льдины.

– Лед толстый, – благоразумно заметила Тата. – Его всего лишь гвоздем проколотить можно.

– Интересно, нежели ваша сестра на садике занимаетесь? – задумчиво спросил Служкин, однако Тата его малограмотный слушала, смотрела бери реку.

Будкин вел катер чрез огромную Каму наискось – правильно таракашка перебегал футбольное поле. У дальнего берега напротив течения поднимался для городу танкер; смерть бурун ради его кормой клокотал, да нефтянка чисто буксовал получи и распишись месте – таким незаметным было его ход не без; борта летящей «Скумбрии». Будкин правил нате старые отвалы левого берега, песчаные много которого поднимались надо болотистой прибрежной равниной. Над отвалами громоздилась высоченная решетчатая структура не без; каким-то ведь ли баком, ведь ли механизмом наверху. Оттуда для реке тянулась длинная, в свой черед решетчатая стрела.

«Скумбрия» сбрасывала скорость, идучи для причалу с ржавых труб. Причал был обвешан автомобильными покрышками, вроде папуас ракушками.

– Летом тогда трамвайчик швартуется, – пояснил Будкин. – Пляжники да рыболовы приезжают… А без дальних разговоров уже ни одной живой души нет.

– Одни мы, дураки, – буркнула Надя.

Лагерь они разбили получи голой песчаной площадке получи вершине отвала. Служкин поставил палатку да принес вещи, Будкин насобирал плавника равно развел костер. Надя стала поддавать жару шашлыки. Тата выкопала во песке большую яму да напекла неудовлетворительно десятирублевка круглых «пирожков». Ржавая куча заброшенного насоса плыла надо ними во нежно-фиалковом, темнеющем небе.

Темнота что бы поднималась с глубины земли, изо глубины реки, по образу подпочвенная вода. Уже затлели искры бакенов сверху черной равнине Камы, а небосвод до сей времени пока что оставалось светлым, да ото сего во всем было видно, равно как а оно там – приблизительно медленно должно задавать феферу поперед него тьме. Но хор ведь добралась да погасила небо, оставив всего лишь огни звезд – приблизительно нет слов минута прилива по-над водным путем остаются верхушки камней.

Все расселись округ костра, шашлыки наконец-то дожарились, Будкин достал вино, хотя Тата уснула получай руках у Служкина.

– Бедная девочка… – жалостливо сказала Надя, беря у Таты лопатку да застегивая комбинезон. – Уснула голодная…

– Может, разбудить?… – тихонько предложил Служкин.

– Не надо. Положи ее во палатку, всего укутай потеплей.

Служкин унес Тату на палатку, а от случая к случаю вернулся, Надя равно Будкин сделано держали преддверие на вывеску шампуры равно приглушенно разговаривали.

– Будкин рассказывает свою великую мечту, – сатирически сказала Служкину Надя.

– Это ради кругосветное плавание?… – Служкин в свою очередь взял шашлык.

– Про него, – согласился Будкин. – А что? Дело у меня схвачено, копейка есть. Я, Витус, аж во затоне поинтересовался: в какой мере стоит, скажем, «Усолка». Ничего, взмести можно.

– На этой старой сковородке твоя милость во затоне равным образом затонешь.

– Чего, Витус, твоя милость меня вслед дурака держишь? Я ее подремонтирую, перестрою, стрелка модифицирую, а ведь мощь есть, а темп мала…

– Это речной катер, кретин. Он малограмотный может двигаться по мнению морю.

– А ваш покорнейший слуга ему в целях горючего запасную резервуар поставлю, сие далеко не проблема. На фиг ми пассажирская палуба? Пусть после вагон стоит. А так чтобы невыгодный перевернуться, ваш покорнейший слуга придумал такую хреновину – полые пластиковые гондолы возьми консолях снаряжение да слева. Получится кажется тримарана, на правах у сих чуваков изо Полинезии.

– И что, денег безвыгодный жалко? – спросила Надя.

– А в чем дело? ми деньги? – Будкин пожал плечами. – Все, почему ми надо, у меня еще есть. На общежитие век заработаю. Родители не без; меня околесица безграмотный требуют, инда самочки пособничать лезут. И девки у меня нету, получи которую допускается тратиться… Куда ми финансы девать?

– Трать в меня, – предложил Служкин.

– На тебя, Витус, несть отнюдь не истратишь. Тебе купил бутылку – да до самого воскресенья твоя милость счастлив.

– Построил бы полоз тут яхту… – задумчиво сказала Надя. – Ведь красивее, нежели нате старом буксирном катере.

– Яхта – сие долго, Надюша, – ответил Будкин. – Пока ее построишь, весь бредни сейчас засохнет. А ми побыстрее хочется. Заколебала буква проживание бессмысленная… Еще немного, равным образом ничуть привыкну, стану жлобом, да в этом случае медянка нисколько отнюдь не нужно будет. Начну за игорный дом деньжонки садить, согласно кабакам дорогих слух клеить, которые из-за деньги шлак уничтожать готовы, а оборона себя думают, в чем дело? они декабристские жены… А твоя милость бы пошел, Витус, со мной на кругосветку?

– Не-а. – Служкин усмехнулся. – Мне на Речниках интереснее, нежели на Сингапуре.

– А попервоначалу обещал…

– Это было на детстве. С тех пор аз многогрешный вырос. И меня порядком изжевало.

– Эх, Витус, – протянул Будкин. – Утратил твоя милость зловоние романтики. А чисто приблизительно исчерпаться бы с нашего затона, равно в будущем – Кама, Волга, Каспий, а следом Турция, Босфор, Афины, Трапезунд, Мальта, Гибралтар, далее – Атлантика, Америка, Мексика… – Будкин, зажмурившись, плотоядно прошептал: – Индийский океан…

Служкин согнулся, подбрасывая во огнище палку.

– Нету сего ничего, – сказал он, смотря во огонь. – Как географ заявляю тебе со во всех отношениях авторитетом. Все сие выдумки большевиков. А возьми самом деле Земля плоская равным образом аспидски маленькая. И во всех отношениях ее хватает. А ты да я живем во ее центре.

– Ну тебя сверху фиг, – махнул рукой Будкин да обратился для Наде: – А знаешь, Надюша, в качестве кого ваш покорный слуга назову особенный катер? «Надежда»! Слово бог красивое. И имя. И ты. Пойдем со мной на кругосветное плавание, а некто хрен из ним тогда остается да пьет свое разбавленное джон-ячменное зерно с трехлитровой банки. Пойдешь?

– Пойду, – согласилась Надя. – Но во полукругосветное. До Америки. – И возлюбленная засмеялась, видя искреннее печаль Будкина.

Только путем часы они доели шашлыки да допили вино. Будкин посидел некоторое время, мечтательно смотря во небо, равным образом сказал:

– Пойти, что-то ли, бери «Скумбрии» соответственно ночной Каме покататься?…

Он серьёзно поднялся равно пошагал через костра. Служкин молчал.

– Отпусти меня со ним, а? – беспричинно грустно попросила Надя.

– Иди, – затем раздумья согласился Служкин равным образом слабо добавил: – Все эквивалентно малограмотный известно, который кого отпускает…

Надя помолчала, позже придвинулась ко нему, обняла из-за шею равно поцеловала во небритую щеку. Затем симпатия вскочила да побежала во темноту, но, пробежав цифра шагов, врасплох повернула ко палатке, залезла тама равным образом по какой-то причине вытащила.

– Ты с костра далеко не отходи равно вслед за Татой следи, – вернувшись, сказала она. – Пощупай ей штанишки – разве мокрые, в таком случае дополнительный костюм у меня во сумке. А сие тебе, ради одному безграмотный грустненько было. – И симпатия протянула Служкину бутылку коньяку.

– «Променял друга возьми рюмку, правда, адски хорошего, коньяка», – плохо улыбнувшись, процитировал Служкин равным образом взял бутылку.

Он сидел у костра единственный – как нераздельно получи целой планете, лже- единолично на лунном кратере, ибо ась? около со всех сторон его песчаную площадку ограждали невысокие зубцы песчаных хребтов, а вслед за их гребнями с чувством равным образом ярко горели звезды. Внеземное впечатление усиливала равно решетчатая левиафан старого насоса – ведь ли сие опустился вселенский корабль, так ли держи полушаге застыл несбыточный треножник марсиан. Выкурив полпачки да выпив полбутылки, Служкин поднялся, проверил Тату равно пошагал ко опоре насоса.

По монтажной лесенке, охваченной обручами, Служкин. вскарабкался для самый зенит конструкции. Отсюда да была видна все плоская Земля, бери которой спирт жил, – темные боры Закамска, чингил огней Речников повдоль кромки обрыва, выразительно озаренный затока со спящими кораблями, широкая да черная, лаковая улица Камы, месячный углубление от палаткой равным образом костром, саванна незнакомой Служкину стороны реки, укрытая светлым ночным туманом, да все лиман огней далекого города.

Звезд возьми небе было беспричинно много, который казалось, как бы дальше не дозволяется выработать да шага, с целью около ногой далеко не захрустело. Однако, видимо, ни один человек после никак не ходил, оттого зачем стояла такая тишина, в чем дело? позволено было услышать, в качестве кого во глубине реки собираются завтрашние волны, как бы не без; шорохом добродушно укладывается получи и распишись землю месячный свет, в духе подо теплыми одеялами стучит сердчишко Таты, как, потрескивая, ржавеет металл, наравне улыбается весна, идучи издалека минуя устали, на правах метель ерошит невесомые перья сверху крыльях снов, в качестве кого во душе зреют слезы, которые невыгодный судьба хорош выплакать, равно как геликон снисходительно баюкает лодку, где-то равно безграмотный отвязанную ото причала, налаженно покачивает ее – со носа сверху корму, от носа держи корму, вместе с носа получай корму…

Витюля Сергеевич Макиавелли

– Витус, твою мать! На фиг твоя милость криво-то клеишь?!

– Это у тебя штифты кривые, а пишущий эти строки клею – прямее отнюдь не бывает! Сделаем, что на Эрмитаже…

Служкин да Будкин, толкаясь плечами, облицовывали стену на ванной комнате Будкина кафельной плиткой. В сие сезон во калитка позвонили. Служкин, оказавшийся ко выходу ближе, чтоб моя особа тебя не видел открывать, вытирая щипанцы тряпкой. За дверью стояла Кира.

– Будкина можно? – спросила она, можно представить у незнакомого.

– Будкин, для тебе какая-то девушка, – звучно сказал Служкин, возвращаясь на ванную. Будкин уходите на прихожую, а Служкин продолжал отдирать кафель.

– А-а, сие ты… – услышал спирт речь Будкина. – Проходи нате кухню…

На кухне Будкин усадил Киру равно угостил пивом. Оба они растянуто молчали, да в конечном счете госпожа сказала недовольным тоном:

– Ну, выпроводи его как-нибудь, который ли…

– Я никак не хочу его выпроваживать… – пробурчал на отповедь Будкин.

– Тогда накачай его, в надежде дьявол уснул.

– Зачем?

Служкин услышал, по образу госпожа зло щелкнула зажигалкой.

– Видишь ли, – глядишь сказал Будкин. – Думаю, сего вяще далеко не надо.

– Почему, с твоего позволения узнать?

– Я люблю другую девушку, – не мудрствуя лукаво ответил Будкин.

– Раньше тебе подобное далеко не мешало.

– Раньше было раньше.

– И кто именно она?

– Жена Витуса.

– Вот как? – изумилась Кира. – А возлюбленный об этом знает?

– Знает.

– И что реагирует?

– Спроси у него, – со досадой сказал Будкин.

– Ладно, – со временем паузы сказала Кира, равно было слышно, наравне симпатия встала, отодвинув табуретку: – Ты меня проводишь?

– Ты тем невыгодный менее близ живешь… – покаянно произнес Будкин.

– Тогда прощай, – дубарь да неумолимо отрезала Кира, вышла изо кухни равно дотошно постучала на калитка ванной: – Виктор, проводи меня.

Служкин вздохнул равным образом ожесточенно почесался.

У подъезда Кириена приценивающе осмотрела буднишный платье Служкина, гордо отвернулась равным образом подставила ему локоть, твердый, вроде автобусный поручень. На третьем этаже с раскрытого окна кухни на теплые, почитай майские полумрак свисал Будкин равно курил. госпожа да Служкин тяжело зашагали согласно тротуару удалять ото будкинского подъезда.

Всю в сторону Кирка молчала. У витрины ларька возлюбленная остановилась.

– Бутылку чтоб духу твоего здесь отнюдь не было того марочного, бутылку семьдесят второго портвейна равным образом пакет, – приказала Кириена во окошко.

От ларька таким но чеканным шажком они добарабанили до самого подъезда Киры. Служкин вызвал колонна равно как в дальнейшем ни крути вытянулся согласно стойке «смирно». В подъезде стояла кромешная темень, да при случае дверки лифта раскрылись, кабина, излучающая канареечный свет, могла явиться преддверием палат Хозяйки Медной горы.

– Куда изволите? – спросил Служкин.

– Не паясничай! – рыкнула Кира, нажимая кнопку этажа.

Через высшая отметка минут они поуже сидели на креслах во гостиной у Киры Валерьевны, разделенные журнальным столиком со двумя открытыми бутылками равным образом двумя наполненными фужерами.

– Кажется, твоя милость испытываешь тягу ко всему национально-плебейскому?… – спросила Кирка равно цокнула ногтем по части липкой стенке бутылки. – К сигаретам «Прима», для портвейну, для разливному пиву…

Она подчеркнуто фешенебельно прикурила длинную ментоловую сигарету с зажигалки «Ронсон». Служкин подчеркнуто-тщательно расправил кривую «примину» равным образом прикурил, чиркнув спичкой в отношении жеваный коробок.

– Нет, ко дерьму меня особенно безграмотный тянет, – сказал он. – Просто получи и распишись как бы хорошее у меня отсутствует денег. Никто отнюдь не хочет оторвать у меня чего-нибудь следовать четверка сольдо, на правах колпачок у Буратино.

– Значит, наверное, жинка тобою недовольна, да? – со двойным смыслом спросила Кира.

– Почему же? Вполне довольна, – скрыто ответил Служкин.

– Хорошая у тебя жена, – похвалила Кира.

– Зашибись.

– Это правда, ась? твоя милость не без; ней отнюдь не спишь поуже год? – Кирия стряхнула пепел таким жестом, каким протягивают руку про поцелуя.

– М-да, невыгодный получится с Будкина Зои Космодемьянской…

– И как, небезынтересно знать, твоя милость живешь сверх секса? Крыша-то малограмотный съезжает? Или у тебя полюбовница есть?… Впрочем, ой ли ли.

– Из в чем дело? твоя милость сие заключила? – легохонько заинтересовался Служкин.

– Видал бы твоя милость свое лицо, от случая к случаю без дальних слов заглянул на мою спальню.

– Отныне хоть где ношу не без; внешне трельяж, – заявил Служкин.

госпожа усмехнулась:

– У мужиков около воздержании котел постоянно кризис миновал работают…

– А в свой черед исправляется почерк, – добавил Служкин.

– Так заведи себя любовницу, невыгодный мучайся. – госпожа на деланом недоумении пожала плечами. – Баб окрест – лишь только свистни.

– Ладно, склифосовский переступать держи моих мозолях, – утомленно завершил тему Служкин.

Они замолчали, пили вино, курили да смотрели дружище получи друга. За окном положительно стемнело. Над верхушками сосен рассыпалась звездная карамель. Сигарета во длинных пальцах Киры дымилась ровной белой струйкой. Сейчас Кируся была жуть красива какой-то равнодушной, насмешливой равно доступной красотой.

– Ты знаешь, что-нибудь Будкин любит твою жену? – под конец спросила она.

– Новости изо временных полет Повести, – безрадостно ответил Служкин. – Без меня у них бы околесица равным образом неграмотный вышло.

– Так твоя милость что, самостоятельно всегда сие подстроил?… – Кирия слабо засмеялась, смотря для него вместе с некоторым уважением, да сказала: – Ну, моя персона догадывалась относительно твоей непомерной гордыне, но малограмотный думала, в чем дело? симпатия непомерна по этакий степени…

– То есть? – удивился Служкин.

Кируша глядела получи и распишись него снисходительно-понимающе.

– Когда хозяйка отнюдь не дает, в таком случае потрясающий метода демонстрировать свое безразличие да главенство надо ней – подбросить ее почти другого. И Будкину хорошая кляп на рот. Он тебе, наверное, осточертел своими любовными победами – во твоя милость его равным образом втоптал на грязь, заставив войти во вкус свою жену. Да да ми самой во общем-то попутно удар ради строптивость: далеко не хочешь, мол, со мной спать, беспричинно да со Будкиным невыгодный дам, стерва. Одним выстрелом враз трех зайцев.

Служкин по-серьезному задумался, окутавшись облаком дыма.

– Ну твоя милость меня равно расписала, – сказал он. – Я в настоящее время самопроизвольно себя во зеркале пугаться буду. Просто Макиавелли какой-то, мелкого пошиба.

Кирена усмехнулась и, подняв надо головой руки, развратно потянулась во кресле. Потом бросила недокуренную сигарету во пепельницу да встала.

– Столик да кресла отодвинь, кушетка расправь да застели, – велела она. – Белье иди для все фошка стороны там, во шкафу… А аз многогрешный приму ванну.

– Угу, – одеревенело ответил Служкин.

Кирена выскользнула с комнаты, равно борзо раздался говор душа.

Служкин одну крошку посидел, затем помотал головой, после поднялся равно стал отпихивать мензула да кресла, раскладывать диван, стелить постель… Когда безвыездно было готово, возлюбленный забрал обе бутылки да зачем-то понес их сверху кухню.

Дверь ванной осмотрительно была чуток приоткрыта. В светящейся щели мелькало хоть сколько-нибудь белое равным образом округлое – сие госпожа принимала душ, изгибаясь, по образу красава изо рекламы шампуня. Служкин, в качестве кого пятиклассник, некоторое времена постоял у двери, затаив дыхание, далее фик-фок ухмыльнулся равным образом езжай нате кухню.

Когда Кируся вышла с ванной, придерживая у горла раскрепленный халатик, Служкин сидел получи и распишись табуретке средь темной кухни, в качестве кого сова на дупле, да глядел получай нее круглыми, желтыми, светящимися глазами. Кируша выразительно произнесла:

– Я пошла… А твоя милость прими душ. Я жду.

И симпатия легко уплыла во комнату.

Служкин нескладно ввалился во ванную, заперся, бухнулся сверху раковина равным образом вытащил с карманов обе бутылки. Он начал аллегро пить, чередуя портвейн от марочным вином, равно закурил.

Когда симпатия к концу появился во дверях комнаты, Кирена делала вид, аюшки? спит. Она, полностью голая, лежала для боку получай диване, обхватив обеими руками подушку. Вид ее выражал полную слабость равным образом неиспорченность на степени безгрешный наивности. Служкин эфемерно утвердился у краешка дивана, держа грабки после спиной, равным образом уставился держи Кирин зад, что Папа Римский получи черта.

Через некоторое минута Кирена зашевелилась, пунктуально служкинский зрение припекал ее, оглянулась помощью плечо, с расстановкой поднялась равно томно уселась, оглаживая себя ладонями в соответствии с небольшим, крепким грудям равным образом пропуская среди пальцев напружинившиеся соски.

– Ну, марш но ко мне, дурачок… – прошептала симпатия равно посмотрела получи и распишись Служкина через рассыпавшиеся объединение лицу волосы.

– Стоп! – осипло ответил Служкин. Глаза его были поуже всецело пьяные, же дьявол продолжал одурманиваться дальше, добро бы дальше, казалось бы, сейчас некуда. – Знаешь, что в эту пору приличные народище во краски ходят? – внезапно спросил он. – Они покупают двум бутылки, звонят во дверь, равным образом при случае владелец открывает, делают так…

Тут Служкин как угорелая кошка выхватил за спины двум пустые бутылки, серебристо припечатал их донышками для своему лбу нате манер рогов да со страшным воплем «Му-у!!», потеряв равновесие, из грохотом полетел около диван.

Через червон минут симпатия сейчас брел соответственно улице держи квартиру ко Будкину.

Незачем равно безграмотный после ась?

Посреди урока Служкина вызвали на учительскую для телефону.

– Витя, сие ты? А сие я, – пропищало на трубке.

– Сашенька? Ничего себе! – изумился Служкин. – Как твоя милость факс узнала? Даже автор этих строк его безграмотный знаю!

– В справочнике посмотрела, Витя, – покаянно сказала Сашенька. – Не на этом дело… Витенька, моя персона хочу тебя спешно видеть… Прямо сейчас…

– А что такое? случилось? – забеспокоился Служкин.

– Да ничего… Но твоя милость ми адски нужен, Витенька… Приди…

– У меня вообще-то до текущий поры уроки… – озадачился Служкин.

– Ну, пишущий эти строки в такой мере считанные разы тебя прошу в отношении чем-нибудь…

– Ладно, – вздохнув, согласился Служкин. – Жди.

Он с горем пополам довел нравоучение вплоть до конца да получи перемене уходите ко завучам отпрашиваться.

Заводоуправление, равно как всегда, поражало вничью далеко не истребимым ощущением послеобеденного покоя. На лестничных площадках разило сигаретным дымом. В коридорах бери паркете лежали солнечные квадраты. Служкин заглянул во конструкторское бюро, равно соответственно его просьбе кто-нибудь как обычно крикнул во лабиринты кульманов:

– Рунева, ко тебе жених!…

Саша выглянула сверх ожидания жизнерадостная да попросила:

– Витечка, дай срок немножко, автор этих строк шелковица линию доведу…

Служкин безотказно отправился бери лестницу, раскрыл форточку равным образом закурил. Затон искрился рябью. Чисто отстиранный кипень дизель-электроход у дебаркадера напрасно гонял двигатель, взбивая вслед кормой бурун. На дальнем камском просторе медленно, в духе перо, летела «ракета». Прошло пятью минут. Десять. Пятнадцать. Линия, которую доводила Сашенька, видимо, была длинная, на правах Великая Китайская стена. И одновременно чьи-то грабки обхватили Служкина следовать талию, а от случая к случаю симпатия обернулся, так наткнулся губами получи мягкие равным образом теплые уста Саши.

– Я постоянно знаю, Витенька, – отрываясь с него равно меланхолично улыбаясь, произнесла Саша таким тоном, кажется бы снимала со Служкина неприятную неволя отчего-то объяснять.

– Тогда ответь мне, во каком году запорожские казаки штурмовали Мачу-Пикчу? – немедля потребовал Служкин.

– Не поняла… – растерялась Саша.

– Ну, твоя милость а сказала, что-то по сию пору знаешь.

Саша облегченно рассмеялась.

– Что ми нравится во тебе, Витя, приблизительно сие то, ась? твоя милость хоть во самые горькие минуты невыгодный теряешь чувства юмора… Хорошо тебе. Меня получи и распишись такое твердость духа вовеки отнюдь не хватает.

– А который со мной случилось? – удивился Служкин. – Ты узнала, что такое? пишущий эти строки неизлечимо больной равно это, верней всего, гонорея?

– Гонорея излечима, – чуточку покраснев, сказала Саша.

Оба они как от неба свалился замолчали, как споткнувшись.

– Будкин чай предал нас обоих, – выправилась Саша. – И тебя, равно меня. Мы от тобой равно как потерпевшие кораблекрушение, глаз сверху глаз нате необитаемом острове…

– Ты только что видела Будкина? – оглядка спросил Служкин.

Саша кивнула равным образом безгласно подалась ко нему. Служкин слабо обнял ее равным образом провел рукой по части волосам. Сашенька попервоначалу ни в жизнь отнюдь не позволяла сносно подобного, ежели был небезопасность попасться кому-нибудь держи глаза.

– Будкин сказал мне, почто у него со мной однако баста да дабы ваш покорный слуга его более отнюдь не доставала… И до этих пор рассказал для Надю.

Служкин задумчиво хмыкнул. Саша зорко глядела во окнище получи и распишись блещущий затон, для шаландер у дебаркадера, нате ясную камскую даль.

– Господи, равно как автор этих строк устала, наравне автор измучилась… – невесело прошептала Саша. – Не могу еще ужотко тогда обитать ни секунды… Каждый воскресенье мимо окон корабли плывут – знал бы ты, Витя, на правах ми неймется попасть у них нате борту равным образом унестись отсюда… Терять ми уж нечего…

– А из Колесниковым твоя милость невыгодный виделась?

– Нет. – Саша качнула головой. – Да зачем ми Колесников? Я его по-серьезному равным образом неграмотный любила никогда… Он а дурак. С ним исключительно клониться ко сну куда хорошо, отчего что такое? некто чудно влиятельный кобель, а лишше не без; ним совершать нечего. Я ведь, равно как твоя милость ми советовал, его использовала только лишь на качестве клина, которым противоположный чека вышибают, верно вона совершенно равняется ни аза неграмотный вышибла…

У Служкина харя сделалось таким же, по образу у завучихи, если симпатия отпрашивался вместе с урока, однако Сашенька сего малограмотный видела.

– Как а ты, Витя, после этого проживать собираешься? – предупредительно спросила она.

Служкин неотчетливо махнул бровями.

– Горе как бы море, – сказал он. – Да инцидент был: хам получи соломинке переплыл.

– А знаешь, Витя, – опасно вздохнув, призналась Сашенька, – аз многогрешный по какой-то причине век ожидала с Нади неизвестно что подобное… Будкин – ладно, некто аюшки? – самец… А Надя… Слишком олигодон возлюбленная у тебя правильная была. И во выждала минута да ударила.

– Не говорите для Надю, – попросил Служкин. – Она поступила согласно правилам равно честно. Я ее отнюдь не виню. Я сам, не грех сказать, просто-напросто сего добился самоотверженным трудом.

– Ты чрезвычайно добрый, Витенька… А они воспользовались тем, что-нибудь твоя милость можешь собой пожертвовать. Только стоило ли не щадить про них? Я знаю, зачем твоя милость переживаешь. Ты сильный, так ми тебя до ужаса жалко. Ты безграмотный расстраивайся… Не думай, что такое? тебя пустое место невыгодный любит. Плюнь бери них. Я тебя люблю, денно и нощно любила равным образом буду любить. Ты единственный, кого ваш покорный слуга могу любить.

– Я тебя в свою очередь бог люблю, Сашенька, – ответил Служкин.

Из дверей конструкторского состав выглянула какая-то тетка.

– Рунева, предостаточно обниматься, мастерство ждет! – крикнула она.

– Сейчас иду, – ответила Саша, неграмотный оглядываясь равно никак не делая попытки вырваться с рук Служкина. Тетка захлопнула дверь, равно Саша против всякого чаяния взволнованно зашептала: – Витенька, пишущий эти строки очень-очень хочу, ради твоя милость пришел ко ми сегодня… Отпросись, соври, убеги – а приходи, возьми всю ночь, накануне утра… Я умру ноне лишенный чего тебя, Витенька…

– Вот тебе равно раз! – озадаченно вырвалось у Служкина.

– Обещай мне, который придешь!… – просяще требовала Сашенька.

– Обещаю, – сказал Служкин.

Он вышел с заводоуправления вполне обалделый. Дома возлюбленный лег возьми ложе равным образом со головой укутался одеялом. Через миг пришла Надя, привела Тату. Служкин лежал по-прежнему.

– Ты что такое? на койка залез безграмотный раздеваясь? – спросила Надя.

– Я заболел, – ответил из-под одеяла Служкин.

Еще минуя часы дьявол вылез равным образом набрал сверху телефоне штукенция Ветки.

– Алё? – бегло отозвалась Ветка.

– Будьте добры Колесникова для телефону, – чужим, хриплым голосом попросил Служкин да абие услышал солидное милицейское откашливание.

– Колесников, – придирчиво сказал Колесников.

– Служкин, – во мелодия ему сказал Служкин.

Колесников некоторое пора не сахар мыслил.

– Слушай, – избавил его ото страданий Служкин. – Я нынче встретил Руневу. Она Ветки боится да никак не звонит тебе. Она просила передать, что-то ждет тебя теперича держи ночь.

– Э… – отупел Колесников. – Она?… А-а… Блин, классно! Спасибо, Витек, что-то позвонил! Спасибо!

– Да далеко не вслед что, – ответил Служкин равно повесил, трубку.

Лишь бы неграмотный изголодаться

После уроков Градусов, предательски подловленный Служкиным, сопя, мыл павел во кабинете географии, а Служкин со отцами обсуждал грядущий поход. Служкин сидел ради столом, расстелив пред из себя потрепанную карту. Придвинув стул, неподалёку глубоко устроился Бармин. Овечкин равно Чебыкин уселись наперекор ради парту. Деменев притулился для подоконнике. Тютин жутковато торчал ради плечом у Служкина равно вместе с ужасом вглядывался на извилистую линию реки.

– Вы давайте целое хорошо объясните, – потребовал Бармин.

– Объясняю конкретно, – начал Служкин. – Выезжаем на рыбный день вечером, ночной порой во Комарихе пересадка, равным образом на ране я бери станции Гранит.

– Вот она. – Бармин держи карте прижал станцию ногтем, ради симпатия никак не убежала, вроде таракан.

– От станции перед реки километр. На реке собираем катамаран.

– Целый километр? – охнул Тютин. – А точно? Не три? Не пять?

– А торнадо нас выдержит? – осведомился Бармин.

– Выдержит… Ну равно засим плывем пятеро дней.

– Деревни согласно пути будут? – выяснял Бармин.

– Одна. Межень. Вот она.

– А что-что интересного я получи и распишись реке увидим? – спросил Овечкин.

– Много разного… Расскажу по мнению пошевеливайтесь пьесы.

– А погода, дурная какая будет? – беспокоился Тютин.

– Не знаю, безвыгодный Господь Бог. Плохая, наверное.

– Промокнем, простудимся… – мученически прошептал Тютин. – Витя Сергеевич, ваша сестра умеете первую медицинскую воспособление оказывать?

– Последнюю умею. Медными пятаками шары закрывать.

– Лишь бы неграмотный соскучиться, – плотоядно сказал Чебыкин, – а чудная – фигня. Порогов бы побольше, завалов немного погодя лесных, чтоб по-пырому.

– Порог довольно под Меженью, Долган – да? – вспомнил Бармин.

В дальнем конце кабинета Градусов свирепо запыхтел равным образом начал метать шваброй стулья.

– А как много у нас палаток будет? – продолжал испытание Борман.

– Одна держи всех. Я возьму большую шатровую.

– Чур, мы посередине сплю, – бегло вставил Тютин.

– А жратвы хватит?

– Я оч-чень бессчетно ем… – вполголоса шепнул Тютин нате пельмень Служкину.

– Хватит, – заверил Служкин. – Раскладку автор этих строк пока вечор составлю, а вам будущее зайдите ко ми да перепишите, кому аюшки? равно сколько стоит покупать.

Служкин да деды уже целую вечность обсуждали целое тонкости, попозже Служкин диктовал опись снаряжения, палитра вещей да одежды, высчитывал цены. Все сие эпоха Градусов сидел получи и распишись задней парте равным образом задумчиво возил шваброй на проходе. Наконец предшествующие поколения двинулись получай выход, озабоченно переговариваясь. В кабинете, за вычетом Градусова, один раз скрытно остался Деменев.

– Витя Сергеевич, – блестя глазами, под нос спросил он. – А девки? Девки а вновь хотели!…

– Какие девки? – удивился Служкин.

– Ну… Митрофанова от Большаковой.

– Почему а они мне-то ни аза безвыгодный сказали? Я по образу надо насчет их ожидание пробовать – отгадывать держи бараньих кишках?

– Они стеснялись.

Деменев выбежал да посредством некоторое пора втолкнул во туалет смущенных Машу равным образом Люську. Увидев Служкина, Люська предисловий что-то вытаращила глаза, как бы ей поперед сего сообщили, ась? Служкин умер равно еще погребен. Служкин указал девочкам держи парту до собой.

– Значит, на странствование хотите?… – переспросил он, глядючи бери Машу.

Мария посмотрела в Служкина равным образом покраснела.

– Чего ваша милость сие беспричинно разохотились?… – риторически спросил Служкин, однако Люська оказалась чисто бы как от неба свалился потрясена сим вопросом да растерянно уставилась бери Машу, предлогом прозрела: «А аюшки? сие да что правда я такие дуры?…»

– Поход – сие однако работа муторное, – передвигая за своему столу разные предметы, сказал Служкин. – Придется трепать тяжести, несладко ехать, почивать на сыром спальнике, до сей времени миг хоть сколько-нибудь действовать – класть палатки, понимать жратву, отскребать котлы на застывший воде… Будет грязно, холодно, решительно попадем около дождь, стрясутся какие-нибудь беды, а крыши надо головой нет, горячего воротила нет, равно безвыездно невзгоды должно проплывать самостоятельно. А наша сестра будем не подобает ругаться, пьянствовать, равно пустое место даже если безвыгодный попытается взять крохотку вслед вами поухаживать, помочь…

– Ну равно что? – под нос сказала Марина равно пожала плечами.

– Можно подумать, пацаны в этом месте вслед нами ухаживают! – возмущенно выпалила Люська.

– Ну смотрите… А кони вам отпустят?

– Отпустят, – категорично пообещала Маша.

– Меня сейчас отпустили! – самостоятельно заявила Люська.

– А денег сверху эту затею у вам хватит?

– Хватит! – без дальних разговоров сообщила Люська. – А в какой мере надо?

– Ох, девчонки… – вздохнул Служкин, складывая руки. – Ищете ваш брат приключений получи свою – знаете что?

– Что? – испугалась Люська.

– Знаем, – плохо согласилась Маша.

– Ну, в таком разе давайте записывайте.

Служкин ещё начал давать перечень весь границы похода. Марина никак не стала записывать, надеясь нате Люську, равным образом задумчиво глядела черт знает куда во сторону, чтоб далеко не увидеться со Служкиным глазами. Служкин диктовал да смотрел сверху Машу. Люська усердный строчила во тетрадке какие-то магические заклинания: «…свтр 0 шт тр 0 бр 0 штан бол 0 лодка сапг нск шрст побольше…»

– Сама-то позже поймешь домашние шифровки? – ядовито спросил Служкин, равным образом Люська, неграмотный поднимая головы, фыркнула, сдув из лица упавшую челку.

– Ну а после списком продуктов завтрашний день придете ко ми вкупе со пацанами, – на конец сказал Служкин.

Люська кивнула равно начертала: «за жртв зв со пц для Геогрф».

Деменев увел девочек. Служкин закурил, блаженно щурясь, равным образом одновременно увидел, в чем дело? для часть месте, идеже всего лишь что такое? сидели девочки, с клубов дыма материализовался Градусов – маленький, нахохленный, носатый, рыже-растрепанный равным образом алый с злости.

– Тора Сергеевич, – проскрипел он, – а меня на круиз возьмете?

Служкин не торопясь поголубел ото изумления.

– Тебя? – переспросил он, пытаясь приехать Градусову на лицо.

Градусов трудно занавесил лупилки бровями равно угрюмо уставился неизвестно куда отдавать от плечо.

– Слушай, Градусов, – непритворно произнес Служкин, – а твоя милость что, безвыгодный помнишь, что твоя милость меня всё годочек доставал? Тебе напомнить, сколько ли?

– Не надо, – буркнул Градусов, слезая из парты. – Я равно в такой мере знал, в чем дело? безвыгодный возьмете…

Он отпихнул не без; дороги стул, забросил после спину нестандартный дегенератский рюкзак из взяв шесть раз замками равно катафотами да уходи получай выход.

– Постой, – окликнул его Служкин.

Градусов, уж распахнувший дверь, остановился на проеме, осмотрительно покосившись получай Служкина. Служкин, невыгодный торопясь, опять закурил.

– Знаешь, нынче у меня по непредвиденным обстоятельствам под счастливой звездой день, – сказал дьявол Градусову. – Поэтому автор ни живой души малограмотный хочу огорчать, пусть даже неравно кто такой сего да заслуживает… Приходи будущее ко ми с со всеми: получишь особый каталог продуктов.

Уважительная вина на святости

Когда заявился Служкин, Ветка ожесточенно лепила пельмени. Она сидела вслед столом во накось застегнутом, испачканном мукой халате, задом ко окну. Во до сей времени время пылал закат. На его фоне Ветка выглядела черной, в духе черт. Ее лохматые кудерьки испускали дымные лучи на манер лазерных.

– Ты аюшки? что-то около злобно стряпаешь? – поинтересовался Служкин, усаживаясь напротив. – Где у тебя Шуруп, идеже Колесников?…

– Шурупа мамусечка забрала, а Колесников у Руневой.

– Э-э… невыгодный понял, – маленечко ошалел Служкин.

Ветка захлопнула да защипала ракушку пельменя, можно представить безвыгодный желала вслушиваться его оправданий.

– Чего никак не понял-то? Сам как видно совершенно знаешь. Колесников ми на пятницу позвонил, сказал, аюшки? его поперед понедельника посылают на командировку во область. А настоящее на ране автор этих строк поперлась на магазин, гляжу: некто с годами со Руневой винище покупает. Да покамест зельц у него изо кармана торчит. Копченая. Я экий колбасы поуже годик невыгодный жрала. В общем, поняла я, в чем дело? Рунева равным образом снедать его любовница.

– Ну равно который твоя милость сделала, эпизодически их застукала? – с убитым видом поинтересовался Служкин.

– Ничего. Плюнула, купила теста правда водяры взяла. Решила настоящее нажраться. Пришла домой, в качестве кого дура, вмазала немного, правда по неизвестной причине невыгодный полезло получай голодняк. Вот, думаю, по-под пельмени вкачаю. Ты будешь водку?

– Почему бы да нет? – задумчиво спросил себя Служкин. – Я в данное время равным образом один. Будкин Надю не без; Таткой ко себя держи дачу повез. Мне можно.

Ветка вскочила, словно по мановению волшебной палочки выхватила откуда-то двум чашки равно разлила. Служкин поднял чашку, поглядел на нее равно сказал:

– Ну, из-за гигиея молодых…

Он выпил да оскалился. Ветка равно как опрокинула водку равным образом со слезами бери глазах оторвала кусочек теста зажевать.

– А твоя милость у Колесникова на курсе лишь сего был? – спросила она.

– В курсе, – кивнул Служкин.

– И искони у них?

– Не приставай, целое в одинаковой мере невыгодный буду рассказывать.

– Сейчас-то олигодон чего? – хмыкнула Ветка. – Тоже мне, приверженец получи допросе. Чего ж твоя милость Руневу-то Колесникову уступил? Все ходил, стонал…

Служкин пожал плечами.

– Самое обидное безграмотный то, сколько дьявол от ней трахается, – сказала Ветка. – Это ладно, объединение пьянке всякое бывает… Обидно то, что-нибудь некто ее любовницей сделал. Значит, гад, со мной разговаривал, а своевольно планировал, в отдельных случаях ко ней пойти… Мне врал, а ей дары флоры дарил, ради меня всякие гадости рассказывал, монета для нее тратил, время… Да равно моя особа в свой черед хороша. На моих глазах они познакомились, равно объединение всему заметно было, что такое? за сего у него неизвестный завелся, равно девки ми ее описывали единовластно ко одному, а аз многогрешный безвыездно сметить далеко не могла, идиотка…

– Вы, бабы, по сию пору такие, – успокоил ее Служкин. – Как шагающие экскаваторы. За червон верст ямы роете, а почти пятой лягушки спят.

Ветка возмущенно фыркнула.

– И ась? твоя милость собираешься делать? – спросил Служкин.

– А что-нибудь делать? Ничего. В магазине они меня малограмотный видели. Колесников вернется на первый день недели как бы огурчик, а ваш покорнейший слуга играть в молчанку буду во тряпочку. Я ранее подумала: если бы ему история обстряпать другими словами затихнуть вместе с ним спать, таково он, пожалуй, пожизненно ко Руневой уйдет. А много аз многогрешный – не принимая во внимание денег, сверх работы, без участия квартиры, верно пока что не без; в детстве получи и распишись шее? И мужика также тянет – аюшки? мне, монашкой жительствовать либо скидывать кого получай улице? Если симпатия давно этих пор ото меня далеко не ушел, может, равно нимало неграмотный уйдет. Поваландается не без; ней, перебесится равно бросит. Что я, его далеко не знаю?

– А говорила – разве засечешь, ведь всех повесишь, починок взорвешь… – огорченно напомнил Служкин.

– Мало ли аюшки? ваш покорнейший слуга говорила… Давай до этого времени вмажем.

Они до этого времени вмазали. Закатное пылание на окнах тускнело, равно Служкин ранее был в силах порядком узреть Веткино образина – грубо-красивое, чувственное, беспокойное.

– Ладно, малограмотный грусти, Витька, – сказала ему Ветка. – Я знаю, сколько твоя милость во пирушка но заднице, идеже равно я. Фигня. Выживем, безвыгодный сдохнем.

– В смысле?… – малограмотный понял Служкин. – Про задницу-то поподробнее…

– Ну, почто Надя спит не без; Будкиным.

– А твоя милость из каких мест узнала? – удивился Служкин.

– Колесников сказал. А ему Рунева растрепалась.

– Надо об по всем статьям этом во газете корреспонденцию тиснуть, – заметил Служкин. – А в таком случае снег возьми голову пока что безграмотный однако слыхали.

– Не понимаю, что-что Надя на Будкине могла найти? – Ветка пожала плечами. – Будкин по образу Будкин, ни ложки особенного.

– Чего однако бабы во нем находят, в таком случае равным образом симпатия нашла.

– А что такое? безвыездно во нем находят? Я в свой черед не без; ним переспала – всё-таки в одинаковой мере ни кукиш далеко не прорубила.

– Ты-то рано или поздно умудрилась? – грустненько удивился Служкин.

– Да быстро далеко не помню когда… Ты а самостоятельно рассказывал, в качестве кого весь бабы получи и распишись него кидаются. Вот аз многогрешный равно заинтересовалась. Пошла ко нему на крови так точно потрахалась. И ни принадлежность безвыгодный допетрила, в чем дело? во нем такого.

– Что-то мы малограмотный слышал до тех пор этой дивной истории…

– Да целое забывала тебе рассказать, – отмахнулась Ветка.

– Жаль, что-то вспомнила.

– Не переживай. Дело житейское, на правах говорил Карлсон. Подумаешь, баба изменила, подумаешь, муж. Не брань все-таки. Останутся – хорошо, а уйдут – фиг со ними. Я тут следовать тебя замуж выйду. У меня Колесников пока что семь раз в год по обещанию слезами умоется. Я ему такие токосъемник приделаю – на автобусик малограмотный влезет. И твоя милость равно как отомсти Наде. Пусть знает, выдра, аюшки? для ней мир клиновидный никак не сошелся.

– Да безвыгодный хочу пишущий эти строки мстить, Ветка, – поморщился Служкин. – Я равным образом никак не считаю, почто возлюбленная в соответствии с отношению ко ми нечистоплотно поступила…

– Уж передо мной, Витька, отнюдь не изображай изо себя апостола, – критически заметила Ветка. – Я-то знаю, который твоя милость самолюбивый. Ты, конечно, дурак: у себя подо носом отнюдь не разглядел, в духе они спелись. Но литоринх ежели лопухнулся, в таком случае отыграйся вволю, а безвыгодный конвульсия благородного. И нечему стесняться, в чем дело? любовницы доколе далеко не нашел. У меня также любовника чтобы далеко не было – так, нелюди какие-то… Любовницу найти, наверное, потруднее, нежели жену. Искать надо, а далеко не философствовать.

– Ох, Ветка, вроде бы тебе объяснить… – вздохнул блуждающий Служкин, стряхивая пепел себя на чашку. – Ты думаешь, у меня однако этак получается, благодаря этому зачем моя особа безвыгодный могу по-другому?… Нет. Я попросту хочу проживать наравне святой.

– Это что-нибудь ж, малограмотный бабахаться ни из кем? – как на духу спросила Ветка.

– Нет, невыгодный то… – вместе с досадой сказал Служкин.

– Так святые а неграмотный трахались.

– Дура. Не трахались монахи, а отнюдь не совершенно святые были монахами. Я равным образом имею во виду такого святого. Так сказать, современного, во миру… Я с целью себя эдак определяю святость: сие при случае твоя милость никому безграмотный являешься залогом счастья равно если тебе ни один человек невыгодный является залогом счастья, только так чтобы твоя милость любил людей равно человечество тебя любили тоже. Совершенная любовь, понимаешь? Совершенная беззаветная изгоняет страх. Библия.

– Опять твои заморочки!… – Ветка потрясла кудрями. – Чокнутый ты, Витька. Все у тебя чрез задницу, малограмотный по-людски. Ты ми самое лучшее скажи популярно: наша сестра из тобой пойдем сиречь что?

– Куда идем? – спросил Служкин, разливая водку.

– Куда-куда! В постельку. Трахаться.

– Нет, Ветка, – безутешно сказал Служкин. – Нехорошо это.

– Надю жалко, да? Или праведность мешает?

– Дважды остолопка ты, – обиделся Служкин. – Ничего далеко не понимаешь.

– А что-что пишущий эти строки должна понимать?

– Я, Ветка, здесь во девочку влюбился, – конфузливо признался Служкин.

– Вот, здрасте! – изумилась Ветка. – В какую?

– В ученицу свою.

– Прямо так, ни не без; того ни вместе с этого равным образом – бац!

– Ну с чего же… Она ми издревле нравилась, же ваш покорный слуга однажды безграмотный определял своего связи ко ней. А новобрачный симпатия одновременно попросилась со мной на странствование – ну, мы равно понял. Это лишь во кино: увидел – равным образом пристрастие по гроба. А получай самом деле по сию пору скрытно происходит. По порядку. Прозаично.

– И твоя милость ее на любовницы жениться решил?

– Господь вместе с тобой! – испугался Служкин. – Она но маленькая! Ей просто-напросто четырнадцать лет! Я а ее сам-друг старше!

– Ну да что? У нее, сколько ли, до сейте поры ничто далеко не прорезалось, alias у тебя, ась? ли, уж отсохло?

У Служкина хоть сколько-нибудь искры изо ушей отнюдь не посыпались.

– Ветка, автор этих строк тебя укушу! – скрипя зубами, предупредил он.

– Подумаешь, во девочку влюбился! – Ветка брезгливо махнула сигаретой. – Что, твоя девчуга окочурится, буде твоя милость от кем-нибудь потрахаешься? Тоже мне, эврика поджопник чтобы воздержания!

– Ну, ми в одно красота время предварительно с лица неудобно… – промямлил Служкин.

– А кто такой всего только сколько говорил, – Ветка скорчила рожу равно пропищала: – «Никого малограмотный совершать залогом своего счастья»?… Тебе такое благоденствие привалило – ни Колесникова, ни Шурупа, ни Нади, ни Таты, безусловно ваш покорный слуга до данный поры самоё навязываюсь, – а твоя милость вслед за какую-то салагу уцепился!…

Служкин ошеломленно поскреб затылок.

– Ну, во общем-то твоя милость права, – подумав, согласился он. – Только нуте примерно водку допьем…

В комнате Ветка разобрала книга да из аппетитом сообщила:

– Еще в жизнь не автор невыгодный изменяла Колесникову на супружеской постели!

Ветка основные принципы аллегро раздеваться, расшвыривая вещи.

– Иди сюда, – велела она, валентина Служкина возьми себя. – Под тобой на правах по-под велосипедом… Ты, Витька, неграмотный думай, аюшки? чик-чик – равным образом готово. Ты у меня немедленно заниматься будешь вроде негр!

И Служкин всерьёз работал равно как негр. Под его руками равно губами Ветка бесстыже вертелась равно корчилась, рычала, орун равным образом материлась, мотала головой, колотила пятками, царапалась. Со стороны могло показаться, что такое? Служкин на постели сражается со стаей бандерлогов.

– Сильнее, грубее, смотри так, гляди тут, – как немазаное колесо поучала Ветка, зажмуривая глаза. – Я тебе баба, а малограмотный микрохирургия!… А-у-ум-м!…

Через некоторое момент они упали не без; дивана сверху пол, равно мокрая с пота Ветка, отползая с Служкина, простонала:

– Если, Витька, моя персона вновь крата кончу, в таком случае лопну…

Они полежали бери полу, отдохнули.

– Давай ныне автор тобою займусь, – подползая обратно, сказала Ветка. – А ведь у нас от тобой сей поры вновь лишь только мордобой была…

– Валяй, – согласился Служкин. – Теперь твоя милость будешь негром.

Однако негра с Ветки безвыгодный получилось. Сколько возлюбленная ни трудилась, что-что бы ни выдумывала, ни аза безграмотный помогло. Наконец Служкин начал отпихивать ее, мученически кряхтя:

– Ну тебя нате фиг… Не вишь – единовластно обмылок остался… Все, приехали, бензин кончился…

– Что но мы, хорошенечко равно невыгодный потрахаемся?… – усаживаясь, обескураженно спросила Ветка.

– А ваш покорнейший слуга который поделаю? – грустненько сказал Служкин.

– Ну, никак не расстраивайся. – Ветка извиняюще погладила Служкина до колену. – Мне от тобой да приблизительно было несложно зашибись – незначительно на макрокосм далеко не улетела. В другой породы в один из дней безвыездно достаточно нормально… Только никак не внушай себя ничего.

– А что ми внушать? – удивился Служкин. – Я равно что-то около для себя безвыездно знаю. Дома хожу наравне «тэ»-тридцать четыре…

– Тем более.

– Это, Ветка, судьба, – идейно сказал Служкин. – И ничто иное. Сама посмотри, вроде возлюбленная с меня насильно святого делает.

– Пить потребно меньше, – хладнокровно заметила Ветка.

Часть III. Вечное стремление дорог

Первые кальпа

«Пермь-вторая, конечная!» – хрипят динамики.

Колеса трамвая перекатываются не без; рельса держи рельс, в духе карамелька изумительный рту. Трамвай останавливается. Пластины дверей от рокотом разъезжаются на стороны. Я гляжу вместе с верхней ступеньки получи привокзальную район сверху моря людских голов.

Над вокзалом, ради проводами из бусами тарелок-изоляторов, следовать решетчатыми мостами, вслед за козырьками семафоров – малиновые полосы облаков. Небо до самого фиолета отмыто закатом, что желтым свечением есть смысл около вдали, следовать Камой.

Хоть времени равно на обрез, автор иду во толпе медленно, с тем ненароком неграмотный ссадить кого своим огромным рюкзачищем. Гомон, музыка, пошаркивание шагов, свистки, перестуки. Издалека автор замечаю свою команду у стенки правого тоннеля.

Девочки кротко сидят получи и распишись подоконнике. Пацаны курят. Рюкзаки составлены во ряд. Ученички мои, конечно, вырядились кто именно изумительный аюшки? горазд. Марианна равным образом Люська на кроссовках, брючках да разноцветных импортных куртках. Отцы на телогрейках, брезентовых штанах равным образом сапогах. С Градусовым заключая беда. Под свисающей от плеч рваной курткой – тельняшка, заляпанное известкой трико подпоясано солдатским ремнем, для ногах – болотники из подвернутыми голенищами. На рыжем затылке висит длинная лыжная шапочка вместе с красным помпоном. Н-да, походнички… Девочки можно подумать бы возьми тучник собрались, предшествующие поколения – на колхоз, а Градусов – не вдаваясь в подробности на армию батьки Махно.

– Опаздываете сверху пятнадцать минут, – неукоснительно говорит ми Бармин.

– Думали, положительно неграмотный придете, обломаете… – гнусавит Тютин.

– Надевайте домашние сидоры, – велю я. – Дома синь порох далеко не забыли?

И здесь раздается яростный крик. Люська закрывает образина руками.

– Я чеботы забыла! – Она таращит зеницы чрез пальцы.

– Ну, все! – Я ожесточенно машу рукой. – Поход отменяется!

– Из-за нее одной всегда изнывать должны?… – расстраивается Тютин.

– Да фиг из ее сапогами, – говорит Деменев.

– Дура, блин! – орет Градусов. – Корова! Чего по поводу нее экспедиция отменять, победитель Сергеевич! Если возлюбленная цирлы промочит, автор этих строк ей их бери фиг оторву, ради малограмотный заболела, равным образом всё-таки дела!

Мария смеется. Бармин глядит держи часы.

– Да суетитесь живее, лопухи, – тороплю я.

– Накололи, да? – доходит поперед Градусова, равно некто пылко пихает Тютина: – Шевели рейками, бивень! Из-за тебя опаздываем!

«Электропоезд Молотов – Комарихинская отправляется не без; пятого пути Горнозаводского направления!…» – устрашающе раскатывается по-над вокзалом.

Мы проворно пролетаем выработка равно выскакиваем получи перрон. Бармин, по образу фургон, уносится вперед, для полосатой роже нашей электричики. Остальные бегут следовать ним. Я предпоследний: вслед моей задом натужно сопит равным образом подвывает Тютин.

Бармин прыжком взлетает во хоть копанка пруди да хватается вслед рукоять стоп-крана. Отцы от рюкзаками карабкаются возьми ступеньки. Я подсаживаю девочек. Визжит Тютин, которого поверх втаскивают после воротник, из-за рюкзак, вслед за уши, ради волосы. Я вспархиваю самостоятельно.

Двери съезжаются не без; пушечным грохотом. От толчка наш брат валимся получи и распишись стенку тамбура – лепестричка трогается. Плывет после окнами привокзальная зона не без; ларьками, рекламными щитами равным образом разноцветными крышами машин, похожими по прошествии недавнего дождя нате морскую гальку. Деревья перед насыпью сквозисто-зелеными кронами замутняют город.

Мы едем. За окнами ахнуть отнюдь не успеешь смеркается. В вагоне включают мерный да матовый указательный свет. Почти по сию пору лавки пусты, пассажиров по существу нет. Слева ради окнами бледным отливом так равно обязанности всеобъемлюще сверкает Кама. Воют моторы. Колеса стучат, вроде пулеметы, равно трассирующие нити городских огней летят на полумгле.

Отцы протяжно собачатся, распихивая рюкзаки, дальше садятся выступать во карты. Я ухожу во тамбур, идеже сломана одна половинка двери, да сажусь для ступеньки. Я курю, гляжу на проносящуюся мимо ночную тьму да думаю об том, почто пишущий эти строки безвыездно но вырвался на поход. Пять дней – соответственно меркам города немного. Но в области меркам природы во оный предел входят равно жизнь, равно смерть, да любовь. Но объединение меркам судьбы сии пяточек дней длиннее года, кто ваш покорнейший слуга проработал на школе. В сии пяточек дней ничто безвыгодный бросьте отлучать меня ото Маши, которую, может, черт, а бытийствовать может, Бог, на облике завуча первого сентября посадил вслед третью парту на девятом «А». Воз слепого бессилия, какой мы переволок по мнению улицам города с под своей смоковницей для школе равно через школы для дому, застрянет на грязи немощеной дороги из-за городской житель заставой. Река Ледяная спасет меня. Вынесет меня, в духе лодку, изо моей судьбы, в силу того что что такое? нате реках законы судьбы становятся явлениями природы, а пройти поперек полосу ливня неизмеримо легче, нежели осилить отчаяние.

Я поднимаюсь да иду на вагон. Отцы режутся на дурака сделано вяло, помимо гвалта. Только Градусов, аккуратно розгами, до потери сознания сечет козырями Чебыкина, кто кряхтит равно почесывается. Тютин трет шары кулаками. Мария прикорнула в плече у Овечкина, какой-никакой тихомолком равно ласково приобнял ее сзади. Бармин драматично смотрит во близкие картеж да задумчиво держит себя вслед нос. Из другого тамбура появляются Люська равным образом Демон. У Деменева всё ошалелый вид. У Люськи зеницы хитрые да трусливые, зато восторженные. Понятно, целовались во тамбуре накануне легкой контузии. Я увещеваю всех пасть спать. Все в области привычке безвыгодный желают.

Тогда моя персона ухожу обратно. Мне тогда просиживать до самого Комарихи. Станция Дивья, база Парма, ям Валёжная – снежная, таежная. Станция Багул, база Ергач, ям Теплая Гора. Я жду, аз многогрешный караулю. И несется мимо неясная, до этого времени льдистая майская ночь.


Сгорбясь около рюкзаками, стоим во тамбуре. За окном во мути проплывают глухие огни спящей Комарихи. На стекле словно небосвод прорвало растворяет их во звезды, волны, радуги. Электричка тормозит, останавливается. Двери раскрываются. На улице – хор равным образом дождь. В потоке света изо тамбура виден всего только какой-то полотно красновато-коричневый пристанище да голая ветка, отбрасывающая бери него контрастную тень. Отцы, кряхтя, лезут вниз. Я – следовать ними. Дождь моментально ощупывает холодными пальцами волосы, лоб, кончики ушей. Отцы ежатся. Я закуриваю.

– Что, – говорю, – худо, Магелланы?

Молчат, пусть даже Тютин молчит. Значит, точно худо.

Цепочкой невесело бредем по части перрончику мимо вокзала около горящими окнами нашей электрички. Полоса сих окон во темноте похожа для светящуюся фотопленку. В кустах у граненого кирпичного стакана водонапорной башни слышатся пьяные выкрики. Отцы прибавляют шаг.

За башней глазам открывается туманное, мерцающее как изо токосъемник изобилия пространство, низом расчерченное блестящими рельсами. Вдали тускло громоздится какой-то эшелон, светлеет башка видоизмененный электрички, дожидающейся работа во тупике. Туда да идем.

Я запихиваю школьников на незначимый да двусмысленный хоть отбавляй из раскрытыми дверями, а Градусову, который-нибудь ми преимущественно подозрителен, говорю:

– Градусов, минуя вещей держи выход! Пойдешь со мной после билетами.

Злобно махая руками, Градусов выпрыгивает с вагона.

На вокзале у кассы толпятся брезентовые туристы, засаленные колхозники, какие-то драные бомжи. Окошечко кассы маленькое да до боли глубокое, слыхать штрека. Такую кассу не запрещается ободрать всего только силами крупного воинского соединения. Скорчившись, вытаскиваю девять влажных, липких билетиков. С огромным облегчением автор не без; Градусовым выходим нате улицу равным образом по-под путей пойдемте ко себе. Я получи и распишись пошевеливай пересчитываю билеты – точно, девять.

– Мужики, стоять!… – Из кустов рядом водонапорки ко нам вываливаются пятеро пьяных парней почти мои возраста. Водан отбою нет меня после рукав, другой породы цапает Градусова после шиворот.

– Мужики, sos деньгами, – задушевно говорит кто-то.

– Отпусти, козел! – точно по мановению волшебного жезла орет Градусов.

Не успеваю пишущий эти строки равным образом чирикнуть, на правах Градусов врезает кулаком во отверстие тому, кто такой держал его после шкирку. Все мои черево обрываются да шлепаются получай земля живота. Ой, дура-ак!… Сейчас начнется бой сверху Калке!… Удар на мясорубка откидывает Градусова для меня. Градусов кидается держи врага. В куда секундный момент ваш покорный слуга успеваю выдрать свою руку, заимствовать Градусова поуже на полете равно устроить во другую сторону. Я отвешиваю Градусову такого пинка, через которого оный уносится ко нашей электричке. Я чешу вслед за ним.

Матерясь да спотыкаясь относительно шпалы, ребятушки преследуют нас.

– Ну, туристы, падлы, вычислим вы во электричке!… – отставая, кричат они нам вслед.

Мы не без; Градусовым тормозим только лишь у дверей своего вагона.

– Фиг ли твоя милость на драку-то лезешь, урод?! – хриплю я. – Они шелковица без дальних слов всю Комариху поднимут, колья пойдут выворачивать!…

Градусов молчит, вытирая шапкой лицо. Мы переводим дух.

– Нашим для сие – ни слова! – предупреждаю я.

В вагоне футляр свечка. Мария гадает Люське. Отцы слушают.

– Ты нагадай, с целью мирово получилось… – жар шепчет Люська.

– Дура, что-нибудь ли? – спрашивает Маша.

Меня однако снова колотит задним числом встречи из комарихинскими алкашами. Мне желательно чем-то овладеть мысли, руки, с тем далеко не тряслись.

– Давайте пожрем, – говорю я. – До Ледяной хлеще далеко не успеем.

Отцы лезут на рюкзаки, вытаскивают свертки от перекусами. Вотан всего Демон остается во стороне. Он развалился возьми скамейке да положил сматываем удочки нате соседнее сиденье.

– Что, закусывание на родине забыл? – спрашиваю я.

– А-а, лень подбирать было… – полегоньку отвечает Демон.

Я невыразительно гляжу нате приманка бутерброды. Все жуют. У меня во ушах безвыездно пока что звучит: «Вычислим вы на электричке!…» Кусок на горловина безграмотный лезет. Я пододвигаю свою пропитание Демону:

– Лопай. От своих-то неграмотный дождешься, в надежде поделились…

Я иду на танбур курить. Там сейчас стоит только равным образом курит Градусов.

– Чего никак не ешь? – спрашиваю я.

– Мне вырвать охота, какая еда…

Вот литоринх далеко не ожидал с Градусова экой ранимости. Мы молчим.

– А как-никак у меня, Витюля Сергеевич, шалмесер из собой был… – беспричинно говорит Градусов. – Если бы ваш брат меня безвыгодный оттащили, моя персона бы по правилам того козла пырнул… Ничего еще невыгодный соображал…

Я малограмотный знаю, поверять ли Градусову. В четырнадцать полет всё-таки крутые.

– А если бы они полезут нас искать? – спрашивает Градусов.

Тоска подкатывает ми около горло. Почему постоянно в некоторой степени отлучает меня ото Маши? То одно, ведь другое, во в эту пору – страх.

– Я пойду в таком разе для первому вагону, а? – предлагает Градусов. – Если придут, подерусь не без; ними, они равно отвалят, после этого да малограмотный сунутся… Все в равной степени нам получай запасном пути уже двоечка часа торчать…

– Я не без; тобой, – врасплох на себя говорю я.

Мы выпрыгиваем около моросит равно форвард ко головному вагону, усаживаемся держи ступеньку тамбура.

– Вы, наверное, жалеете, ась? взяли меня… – бубнит сбочку Градусов. – Двоечник, во школе вас во всякое время подляны делал, здесь с грехом пополам драку далеко не устроил… А ваш покорнейший слуга вы всего только первые полгода ненавидел, а дальше сейчас нет… Только стать далеко не мог… Я да на поход-то напросился по причине вас, ради вы в этом месте помогать… Мне фактически компания-то каста решительно далеко не нравится, чмошные все, особенно буква Люська Митрофанова… – Градусов помолчал, а мы ни плошки невыгодный сказал. – Не верите… – целуйся кивнул он.

Он колупнул ногтем краску в стене равным образом нечаянно достал изо своей гусарской курточки пузатую фляжку.

– Водка! Нажрусь щас н`азло вам!…

Он отвинчивает колпачок равным образом пьет изо горлышка. Я отнюдь не гляжу нате него. Он по новой пьет. Потом переводит душа да глотает опять.

– Мне-то оставь, – говорю я. – Я в свой черед нажрусь.

Градусов осторожно смотрит получай меня, ухмыляется равно протягивает фляжку. Я прикладываюсь да возвращаю ее.

– Вы серьезно? – от некоторым удивлением спрашивает Градусов.

А автор чувствую, ась? моя персона боязно устал. Устал ото долгого учебного года, ото города, равно ото похода в свой черед сделано устал. Устал ото Маши, через Градусова, с комарихинских алкашей, через себя. Устал через страха, через любви, с жизни. Устал через своих разочарований да с своих надежд, устал ото своей непорядочности равно ото своей порядочности. А-а, убирайся всегда для черту.

– Серьезно, – говорю я. – Вместе нажремся. Идет?


– Вы встать-то можете?… – тормошит меня Овечкин.

Я сажусь нате скамейке. Господи, вроде ваш покорный слуга семо попал? Где я? Где мы? Что было? Ничего безвыгодный помню, синь порох малограмотный понимаю. Кошмар, зачем со мною! Я покамест пьяный, же ранее маюсь не без; похмелья. Сердце зашкаливает, единица на останки вставлена сикось-накось, знойный крест господень жжет мозги. Мимо меня в соответствии с проходу вагона Бармин равно Чебыкин волокут Градусова.

Я встаю, вдеваюсь на рюкзачишко и, шатаясь, бреду на тамбур. Стук колес замирает, двери разъезжаются. Маша, Люська, Демон, Тютин, Овечкин, в качестве кого парашютисты, прыгают во блещущую тьму. Из нее ко мне, как бы цветы, тянутся руки. Я валюсь держи них, как бы телефонная трубка получи рычаг. Сзади Бармин да Чебыкин спускают останки Градусова да выпрыгивают сами. Двери шипят. Электричка взвывает равно течет прочь.

Узкая стежка заменяет платформу. За полночь. Дождь. Пустынная карцер станция, затонувшая на дожде да тьме, во вкусе Атлантида. Табуном автор бредем помощью рельсы ко вокзальчику. Вокзал – сие заколоченная равно запертая хибара. Борман плюет в бург да сбрасывает рукзак на грязь. Все поступают сообразно его примеру, далее натягивают сверху головы капюшоны равно садятся возьми завалинку подина облупленной стеной.

– Слушайте, – говорю я, снимая кепку, с целью осадки освежил башку. – Так пошлепали паче ко реке. До нее через станции…

– От который станции? – уныло спрашивает Борман.

– От Гранита, – твердолобо уверен я.

– Вот твоя станция, – говорит Борман да носком сапога переворачивает во луже ржавую, свалившуюся поверх табличку.

– Семичеловечья… – обалдеваю я.

– Семичеловечья – третья за Гранита, – плохо поясняет Овечкин. – Проспали автор сих строк Гранит по поводу вас, алкашей…

Трясущимися руками автор достаю сигарету.

– Что, автор этих строк очень напился?… – пугливо спрашиваю я.

– Воще жара! – говорит Чебыкин да начинает хихикать. – К нам пришли равно спросили: никак не наши ли вслед за тем туристы? Мы говорим: наверное, сие свой руководитель. Вы не без; Градусом сидели на первом вагоне, курили, плевались, матерились, песни орали. Ты нас увидел – полез перед скамейку. Когда волокли тебя, твоя милость сматываем удочки поджимал, цеплялся ради все, ржал. Потом бухнулся ко Машке получи и распишись лавку, обнял ее, сказал, сколько возлюбленная однако так же бросьте твоей женой, равно уснул.

Мне тянет залезть на какой алудель да предать забвению себя на мореходный пучине, в духе старичишка Хоттабыч.

– Короче, ты да я тебя после пьянку свергли с начальников, – волей-неволей информирует Овечкин.

– Нам такие начальники-бухальники безграмотный нужны, – беспощадно добавляет Борман. – Так ась? твоя милость нам вяще отнюдь не командир, равно пускать клич наш брат тебя будем без труда Географ. А всё-таки вопросы станем принимать решение сами.

– О-ох… – стону моя особа и, нахлобучивая кепку, ухожу закачаешься тьму.

К черту все. Завтрашние проблемы решу завтра. Сейчас мы хочу спать. Я озираюсь, подыскивая район интересах ночлега. Невдалеке мы вижу какой-то навес. Пустая лесопилка. Словно Бог подсунул…

По моргающим лужам шагаю обратно. Просторное мятое сварог дымно пучится по-над головой. Тускло футляр в отдалении неженатый лиловый семафор. Неприглядная, вне единой искры место Семичеловечья объединение слякоти соскальзывает долу из косогора черными, раздерганными копнами домов. Холодным ветром чешется со северного горизонта, вроде повсюду с щели около дверью.

Издалека вижу отцов, съежившихся сверху фоне прежде беленой стены вокзальчика. Они надвинули капюшоны, закутались на дождевики равно штормовки, а влага по сию пору равняется течет согласно головам, согласно плечам, согласно коленям. Дождь метет в соответствии с перрону, бренчит получи и распишись брошенной табличке из названием станции. Бедные отцы! Представляю, вона им – зябко, сыро, голодно, отдыхать охота… Ночь длинная, дороги огромные, сил нет, завтра вот тьме, миздрюшка безвыгодный поможет, равно вождь – гад.


Раннее утро. Мы спим нате дощатом настиле подо навесом лесопилки. Мы залезли на спальники, прижались товарищ ко другу равно укрылись с птичьего полета полиэтиленовым тентом. Голубое высота поднебесная нерезко светится через запотевший с дыхания полиэтилен.

Нам тепло, как например да тесно. Спящий близко Тютин лежит в некоторой мере получи мне, в известной мере сверху Чебыкине. Я сдвигаю от себя свою половину Тютина равным образом вылезаю наружу.

Над коллективно следовательно да тихо. Вдалеке у ветхого забора получи и распишись окаменевшем кряже сидит Маша. Прочие покамест спят. Я иду для Маше, хрустя тонким льдом. Лужи обметаны припаем. На штабелях бревен искрится иней. Опилочная похабство затвердела так, аюшки? безграмотный продавливается сапогом. Воздух пахнет водным путем да остывшими дорогами.

Я усаживаюсь нате комелек неподалёку со Машей да закуриваю, удобно любуясь ею. Похмелья почитай нет. Мария молчит.

– Зачем вам быль напились, Витя Сергеевич? – напоследях спрашивает она, только ваш покорнейший слуга никак не отвечаю. Сам отнюдь не знаю зачем. Так.

Мы не без; Машей молчаливо глядим получай спящую деревню Семичеловечью – убогую, выцветшую, кривую, грязную. Улицы ее проваливаются во косогоры, во вкусе прогнившие доски настила во подпол. Топорщатся гребенки заборов. Цвет у таблица – серо-голубой. Негасимые мгла красоты. Вечный неуют северного очарования. Сдержанные краски, острог равно ясная весна. Сизые еловые острия поднимаются после деревней ровной строчкой кардиограммы. Сердцебиение Земли – во норме. Покой. Туманом катятся для горизонту великие дали тайги.

– Виктуся Сергеевич, – расчетливо говорит Маша, – а ваш брат помните, сколько вы в недавнем прошлом пацаны сказали?

– Это зачем свергли меня? Помню. И архи сим доволен. Мне хлопот меньше. Пусть самочки командуют. Я равным образом на школе накомандовался.

Марина смотрит получай меня один раз странно. Учитель, называется. Вытащил детей на глухомань, напился, равным образом плывите, во вкусе хотите.

Я легко подмигиваю Маше.

– Вы сиречь врете, либо ошибаетесь, – строго говорит Маша.

Я закуриваю равно неграмотный отвечаю. Все-таки Марианна – единаче девочка, черт от ним красивая равно умная, так снова девочка. Мне безвыгодный словчить вдолбить ей то, прежде зачем самолично ваш покорнейший слуга добрался со содранной кожей. Я знаю, сколько порекомендовать ничему нельзя. Можно заделаться примером, равным образом тут те, кому надо, научатся сами, подражая. Однако перекривлять прямо ми невыгодный советую. А дозволено прямо влепить во такие условия, идеже равно помимо пояснений хорошенького понемножку ясно, по образу зачем делать. Конечно, моя персона откачаю, коли кто именно утонет, только во захлебываться дьявол бросьте по-настоящему.

И жаль, сколько с целью отцов, на Маши пишущий эти строки остаюсь как ни говорите учителем с школы. Значит, соответственно их мнению, ваш покорнейший слуга в долгу вставиться в рундук и, указывая пальцем, объяснять. Нет. Не дождетесь. Все указатели судьбы годятся всего только держи то, ради опрокинуть вместе с дороги.

Из-под тента, идеже лежат отцы, до самого нас из Машей начинают достигать глухие голоса. Я слышу обрывками: «Географ… Географ…»

– Пойдем послушаем, – предлагаю автор этих строк Маше.

– Подслушивать некрасиво.

– Зато увлекательно равно поучительно, – гарантирую мы да иду один.

– Из-за вас, алкашей, станцию проспали… – ноет Тютин.

– Заткнись, Жертва! – огрызается Градусов. – Сами бы да вставали!

– Надо решать, а неграмотный базарить, – замечает Овечкин.

– Домой должно ехать… – убито говорит Тютин.

– Фиг ли домой? По теплому сортиру заскучал?

– Вернемся навыворот получи и распишись Гранит… – предлагает Чебыкин.

– День потеряем, – безубыточно вздыхает Борман.

– Погребем по-пырому, безусловно равно наверстаем, – говорит Чебыкин.

– Сам греби! – безграмотный соглашается Демон. – Я что, ишак?

– Дам на пилораму, равным образом погребешь! – рычит Градусов.

– Может, задать вопрос у Географа, идеже питаться речонка покороче, истинно да потащиться туда? – предлагает Овечкин. – И поплаваем, равно безвыгодный опоздаем…

– На хрена лететь единаче куда!… – пугается Демон. – Уйдем ради деревню, поставим палатку, весь сожрем, выпьем – равным образом домой!

– Чего вам орете… – ворчит Люська. – Пусть Географ решает.

– Снова ему доверять? – сомнительно хмыкает Борман.

– Дак че, – удивляется Люська. – Ну напился дьявол вчера… У меня папенька в свой черед поначалу напьется, а после весь починит, лучше, нежели было.

– Нет, присуждать будем сами, – непоколебимо заявляет Овечкин.

– А позволительно ваш покорный слуга нота внесу? – во всё горло спрашиваю мы равным образом вылезаю для люлька лесопилки. Отцы осторожно затихают.

– По карте на десяти километрах ото Семичеловечьей течет речушка Поныш. Она впадает во Ледяную во вкусе однажды наперекор Гранита. Давайте поплывем сообразно ней, а закончим трасса во деревне Межень. Пойдет?

– А твоя милость шиш безвыгодный намудрил? – боязливо спрашивает Борман.

– Чтобы автор этих строк напутал? – удивляюсь я. – Кто с нас всех Географ?

У конторы леспромхоза пишущий эти строки договариваюсь вместе с водилой, ась? вслед литр симпатия довезет нас по Поныша. У могучего КрАЗа длинная, хищная, волчья морда, можно подумать кровью, заляпанная пятнами грунтовки. Девочек пишущий эти строки сажаю на кабину, а деды привязывают рюкзаки получи площадку сзади. Мы усаживаемся. Поливая тина струей солярного выхлопа, лесовоз трогается, вытягивая вслед за на лицо долговременный фура из рогами, походящий машина возьми лафете.

Щебневая стезя бабушка ворожит непосредственно до увалам. Нас валяет от боку бери сторона равно подбрасывает. Мы цепляемся наперсник из-за друга. Тютин рядом толчке пинает себя коленом на скулу равным образом лезет на клюв грязным пальцем облапывать зубы. Дизель ревет, лязгают цепи, которыми скрепляются штабеля бревен, подскакивает да грохочет прицеп-тележка, мотая рогами.

По обе стороны трассы громоздится тесный, долгий ельник, во толще которого одновременно проскакивают белые ниточки берез. Снег во нем всего-навсего начал сходить, равно наст местами изъеден обугленными разводьями проталин. Косой дрова оброс бурой пеной изо плесени. Проселки, во вкусе выстрелы, негаданность хлопают по мнению глазам неожиданным светом. На обтаявших, грязно-волосатых полянах топорщатся треноги изо жердей к будущих стогов. А время с времени сверху плече кряжа цех расступается, равным образом я видим синие, холмистые дали, исчезающие на дымке, равным образом по-над ними – кривые изломы далеких, высоких шиханов.

Наконец в дальнейшем очередного поворота внизу лещадь склоном взблескивает извив реки. Большая проплешина вырубки, весь заросшая мелкими березками, вполоборота сползает через дороги для берегу.

Наш лесовоз останавливается. Отцы спрыгивают, ковыляя возьми занемевших ногах. Я достаю двум бутылки водки равно лезу на кабину.

– Ты у них учитель, что-нибудь ли, какой? – спрашивает водила, принимая бутылки. – Чего учишь?

– Географию, – говорю.

– Я в свой черед во школе любил географию… – мечтательно говорит водила. – Молодец парень. В наше-то момент хочешь пока что чему-то посоветовать сих оболтусов… На! – И возлюбленный одновременно протягивает ми назад одну бутылку. – Держи. Вам очень может быть симпатия нужнее будет.

– Спасибо… – испуганно гарантирую я.


Поныш, что в летнее время был шириною чуть-чуть ли во двадцать шагов, теперь разлился так, зачем затопил ельник бери противоположном берегу доколь навалом глаз. Весна выдалась поздняя равно дружная. Талые воды со склонов гор, с урочищ хлынули сплошным потоком. Этот полчище как угорелая кошка нес сорванные ветки, источенные льдины, куски мха да дерна, недогнившую листву, обломки коры, черную траву. На стволы деревьев накрутило юбки с бурого мочала. Грязная испарина тянулась согласно быстротоку, сбивалась во комья по-над водоворотами. Поныш был мутным, наравне самогон.

Наши рюкзаки распотрошены, а манатки разбросаны посреди чахлых березок. Я обучаю отцов правильной укладке. Напялив красные спасжилеты, отцы, ругаясь, грустно бродят в области берегу, таща домашние манатки так на одну кучу, так на другую. Управляемся с грехом пополам из-за один из половиной часа.

– А сегодня должно жерди в целях каркаса вырубить, – говорю я.

Отцы насупленно сидят общей стадом равно злобно курят. Я неискренне насвистываю, поигрывая топором. Наконец на насупленной куче нарождается угрюмое бурчание, которое понемножку перерастает на яростную брань. Отцы решают, кому шествовать после жердями. Наконец изо кучи раком предварительно получи четвереньках вылетает Тютин, встает, забирает у меня клевец и, хныкая, сутулясь, утаскивается на березки. Все сидят, ждут, молчат, курят. Я тоже. Тютин возвращается от охапкой тоненьких сосенок.

– Это усердствовать хлипкие, – говорю я. – Нужны попрочнее.

– Ты, блин, Жертва, дергай в который раз ради дубинами! – орет Градусов.

Девочки уходят во сторону и, отвернувшись, усаживаются нате берег. Отцы лежат. Я не проронив звука курю. Тютин недалеко имеет смысл во кустах, наравне олень.

– Ладно, – говорю я. – Пусть панье полноте изо тонких жердей. Но учтите: ваш покорнейший слуга предупреждал, ась? они могут сломаться.

Я объясняю, в духе строится катамаран. Показываю, в качестве кого насыщать гондолы. Всем зараз кажется, что-нибудь сие самое легкое. Градусов, Демон равно Овечкин устремляются ко мне. В свалке Градусов овладевает насосом равно бьет им всех до голове. Что ж, положим качает Градусов.

Я учу вязать раму. Все вместе с мрачным предчувствием смотрят сверху меня, обступив амфитеатром равным образом засунув щипанцы на карманы. Молчат. Я вяжу. Все смотрят. Я вяжу. Все смотрят. Я говорю:

– Человек может взглядывать век нате три шмотки во мире: нате преющий огонь, получи ниспадающий кепка равно в чужую работу.

Борман, нелегко кряхтя, присаживается сверху корточки да также берется вслед за веревки. Нехотя ко нему присоединяется любящий Чебыкин. Потом понурый Овечкин. Демон равно Тютин старым порядком лежат во березках.

Катамаран пес от ним равно медленно, же строится. К шаткой раме изо тонких жердей пишущий сии строки приматываем цифра гондолы – в соответствии с двум на ряд. Потом натягиваем сетку, прикручиваем чалку равным образом еще в одном строю спускаем свое лодка получай воду. Все задумчиво разглядывают его.

– Эротично получилось, – говорит Чебыкин.

– У нас во деревне как и сам в соответствии с себе мальчишка плавал-плавал держи подставной лодке равным образом утонул, – тихомолком говорит Тютин.

Все долго замолкают.

– Бивень, – перед разлукой говорит Градусов.

– Ну, делите места, – предлагаю я. – Мое – по правую руку нате корме.

Справа для корме – сие район командира. Отцам но отчего-то кажется, сколько места получай корме – чуханские, а гляди барские места всего получи и распишись носу. Градусов падает лицом вниз держи пизда правой гондолы, обхватывает его руками да орет, почто во всем сокрушит пилораму. Чебыкин равно Овечкин отдирают его. Тютин прыгает вокруг, все еще градусовский ботильон нечаянно далеко не заезжает ему подина дых. Тютин укладывается для землю фасом к устью равным образом молчит. Пока Чебыкин равно Овечкин дергают вслед коньки на различные стороны Градусова, Борман бегло да путно пришнуровывается получай женщина левой гондолы. Ушлый Демон пристраивает свое вещи следовать задом Бормана. Потом на четверых они все же отрывают бьющегося Градусова. Чебыкин метко занимает правое носовое место, а Овечкин – луг ради задом Чебыкина. Градусов выдергивается с рук Бормана равно Демона равно начинает отвергать ото катамарана крепко-накрепко пришнурованный ко каркасу рюкзачишко Чебыкина. Все вновь оттаскивают Градусова равно кричат ему, что-нибудь алкаши сидят сверху корме да безграмотный рыпаются, хоть бы Географ. Градусов яро плюет бери вещевой мешок Чебыкина да по рукам держи корму. Я помогаю зачислиться девочкам – Люське пред Градусовым, а Маше преддверие собою. Оклемавшийся Тютин поднимается да видит, который ему осталось полоса только что посередине катамарана. Надо лишь только выбрать, идеже провалиться – с правой стороны иначе слева. Тютин беретка весло, забирается зачем-то бери возвышенность да веслом долго, вдумчиво машет там, примериваясь, от который грабки ему короче практично загребать. Выясняется, аюшки? удобнее от левой. Он укладывает кровный ранец возьми левую гондолу. Градусов грозится, что-то кабы увидит на пороге на вывеску чайник Жертвы, так за единый вздох раскроит его нате фиг. Тютин, вздыхая, послушливо переползает в правую гондолу. Сражение утихает.

– А теперь, – говорю я, – нужно переть после дровами бери обед.

Отцы сонно сидят во березках – злые да молчаливые. Курят.

– Пацаны… – слезливо просит Люська. – Чего вам на правах эти… Борман…

– А фиг ли я?! – огрызается Бармин. – Всегда: Борман! Борман!… Самый резкий, ась? ли? Вон Демон пущай идет!

– Я неграмотный могу. Я руку порезал. Вот, смотрите.

– Ты почему руки приманка суешь ми на харю?! – орет Градусов. – Отжимайся! Я как и ногу стер! Ну равно что?

– Нога – малограмотный рука, ею валежник отнюдь не рубить.

Свара разгорается не без; новой страстью. Вскоре еще весь орут, бьют себя во грудь, швыряют кореш другу пальстаб да размахивают увечьями. Тютин последовательно откочевывает ко кустам.

– Витюня Сергеевич, – устало говорит Маша. – Вы а видите – никакого костра они безвыгодный сделают… Может, приткнуть нетрудно перекус?

– Во-первых, – даю голову на отрез я, – они уж весь сожрали, аюшки? взяли с дома…

– Я малограмотный сожрала, – души вставляет Люська.

– Во-вторых, – продолжаю я, – потерпите, девчонки. Так надо. А в-третьих, пошлепали на кибела да слопаем Люськины пироги втроем.

– Нехорошо втроем, – жестко говорит Маша. – Делить – этак для всех.

– Маша, – говорю я. – Не старайся осмыслить меня, а несложно поверь. Потом самочки увидишь, который моя персона окажусь прав.

Мария беспомощно молчит.

– Да верит симпатия вам, лишь только выделывается, – говорит Люська.

– Дура, – краснея, отвечает Маша.

Мы на троих сматываем удочки на пан равным образом дальше съедаем Люськины бутерброды, вафли равным образом чипсы. Когда после получас да мы от тобой возвращаемся, прадеды на живописных позах мрачно лежат получи берегу.

– Вон дрова… – цедит ми Градусов равно носком сапога поддевает небольшую кучку срубленных березок.

Я поднимаю одну березку равным образом сгибаю ее подковой.

– Это безвыгодный дрова, сие веревки сырые, – говорю я. – К тому а их мало. И идеже рогатины на костра? Где перекладина? Где котлы из водой? Где огонь?

Отцы далеко не отвечают.

– В общем, так, – подвожу подсчет я. – Чтобы обнаружить поляна к ночевки, пишущий сии строки выплываем непосредственно сейчас. Позавтракаем равным образом пообедаем во ужин.

И видишь автор плывем. Я что-то около медленно ждал, эпизодически но смогу приложить реальное сюжет на сии простые слова: автор сих строк плывем. Запястьями, висками, кончиками ушей пишущий эти строки ощущаю влажную непосредственность воздуха. От каждого гребка возьми желтой воде закручиваются двум воронки, равным образом муар их напоминает барельеф ионической капители. Когти тоски, который общностный годок ржавели на моей душе, понемножку разжимаются. Мне кажется, зачем впервинку из-за долгое пора пишущий эти строки двигаюсь по части дороге, которая приведет меня ко радости.

Отцы глядишь забыли, аюшки? они голодные равно уставшие. Они ошалели через того, который солидно плывут соответственно настоящей речке на настоящей тайге. Они несообразно гребут во непохожие стороны равно гогочут.

– Эротично!… – балдея, бормочет Чебыкин.

Поныш скоро катится промежду ельников – блестящая, янтарная через заката линия в кругу двух черных, высоких заборов. Над градом имеет смысл гул – журчат кусты, гулом отзывается пространство. Мимо нас положительно поблизости – возьми хоть веслом дотянись – мелькают еловые лапы. Вечер сгустил всё-таки краски, на цвета тропических рыб расписал хвосты равным образом плавники облаков. Дикий, оранжево-красный кайма неба дымно равно безотчетно глядит возьми нас бездонным водоворотом солнца. Надувная миса равным образом горстка человечков в ней – посредь грозного таежного океана. Это во вкусе бистури у горла, по образу первая любовь, в качестве кого последние стихи.

– Географ, а почто сие тама впереди? – спрашивает Борман. – Дом?

– Может, Пермь? – не без; надеждой предполагает Тютин.

– Доплывем – увидим, – говорю я.

– Блин, сие а скалы!… – кричит Чебыкин.

По длинной дуге ты да я несемся вперед. И гляди через поворота против нам равным образом в высоту лезут каменные стены. Ельник оттягивается во сторону, что штора.

Не без затей огромная, а беспредельно огромная скала, в качестве кого гребенный прозауропод на траве, лежит получи и распишись левом берегу во еловых дебрях. Чебыкин пространно свистит ото ужаса alias с восторга. С таким свистом падает бомба. Отцы перестали грести, уставившись получай каменные кручи.

На общем скальном фундаменте, повдоль которого летит Поныш, громоздятся двойка кривых утеса. Левый с птичьего полета расколот нате три зубца, а законный расщеплен в четыре. И в кругу утесами фантастическим сверлом ввинчивается вверх, разбухая бери конце, узкая щербатая пагода – Чертов Палец. Семь пиков – семь Братьев, бакланец Семичеловечья. Еловые копья вонзаются Братьям перед ребра.

Поныш затягивает нас около скалу. Мы слаженно задираем головы. Грубая кладка. Старые сколы. Дуги пластов как потрескивают подина давлением неимоверной тяжести. Трещины равно рубцы, покрытые размывами вешних водостоков равным образом бурым лишайником. Из расщелин, что орудийные стволы изо амбразур, торчат обломанные стволы рухнувших с высоты птичьего полета деревьев. И сызнова языки каменных осыпей, равным образом груды валежника на теснинах, равным образом упокойница суша монолита вслед ветвями засохших елок. А по мнению гребню получай страшной высоте – каемка сосновых крон, алых через заката.

И неожиданно Борман начинает орать, как в лихорадке дергая веслом. Я роняю зрение со вершин получи реку. Волосы сотрясаясь прокатываются до моей голове. Поныш почти скалой как бы спотыкается в отношении длинную плиту наоборот русла равно летит кувырком. Блестящий слив скатывается за плоскости плиты и, равно как нож, вонзается на бурлящую пенную кашу, с которой вылетают фонтаны брызг.

Наш торнадо вполуоборот заходит во струю. Через момент нас перевернет.

– Левый борт, греби! – ору я.

– Табань! – орет Борман.

– Чеба, раззява, убью! – орет Градусов.

– Назад! – проницательно вопит Чебыкин.

– Поворачивай! – верещит Овечкин.

– А-ы-ы!… – взвывает Тютин.

Я табаню, во всех отношениях корпусом откинувшись взад равным образом носками осташи закрючив перекладину каркаса. Цевье весла хрустит ото напряжения, а из-под лопасти ползет пена. Катамаран вздрагивает, поворачивая бегемотово уродина насупротив препятствию. Мне кажется, в чем дело? во спине у меня с натуги рвутся веревки. Мы вплавляемся во слепящее получай закате челкогляделка потока равным образом во стремя ухаем долу соответственно сливу.

Белое клокот проглатывает Бормана равным образом Чебыкина, позднее Демона равно Овечкина. Катамаран прогибается посередине, да даже если через лавинообразный звук воды аз многогрешный слышу треск лопающегося каркаса. Отцы выныривают, а шипучий квакало катится чрез Тютина равным образом расшибается относительно коленки Маши равным образом Люськи. Словно получив пинок, хоть выжимай торнадо вылетает с порога, кой-как лишь только чиркнувшего нас из Градусовым по части сапогам.

И здесь моя особа вижу, по образу Тютин предисловий начинает неспешно опускаться во каркас. Тютин молчит. На лице у него остаются как только пугающей величины ставни да маленький, сытно сокращенный рот. Каркас разломился из первых рук посередине, идеже стыкуются двум испарения гондол – в таком случае глотать подо Тютиным. И в настоящий момент торнадо долго разделяется держи двум половинки.

– Держи Жертву!… – первым орет Градусов.

Маша, Люська равно Овечкин ладно вцепляются во Тютина, каковой торчит изо каркаса сейчас согласно пояс, вроде Иоанн Коровий Сын изо мокрый земли. Теперь Тютин – единственное связующее деталь посередь двумя половинками нашего катамарана. Он висит среди ними сообразно лоно на воде, в качестве кого амбарный дворец в кругу створками ворот.

– К берегу! – командую я.


Полянка подвернулась одновременно потом Семичеловечьей, около ее левым плечом. Озверев с передряг, предки выволакивают торнадо нате твердь равно набрасываются в работу, будто сказочные молодцы. Вмиг образуется объединение – кострище, взгорок рюкзаков равным образом палатка, колоссальный десятиместный шатер. Не переодеваясь, предшествующие поколения мчатся следовать дровами равным образом путем помедли ранее возвращаются. Овечкин тащит охапку сухих сосенок, Демон – еловые лапы, Тютин – трухлявую валежину, Чебыкин – пень. Градусов сзади всех, выпучив штифты равно оскалившись, фортунит огромадное бревно, вспахивая им землю, в духе плугом. Стараясь подсуетиться поперед темноты, разжигаем костер, развешиваем возьми просушку одежду, рубим дрова, вяжем свежий арматура ради катамарана.

Закат стекает ко горизонту, равно по-над еловой пилой гаснет последняя багровая полоса. Четыре зубца Семичеловечьей снова освещены, а остальное заволакивают сумерки. По затопленному лесу для другом берегу пробираются гривы тумана. В воздухе кажется плавают призраки – в качестве кого тени, отслоившиеся с вещей. В насыщенной синеве неба надо хищными елками наглядно зажигается Луна – белое волчье солнце.

Жизнь во нашем лагере понемножку стягивается ко костру. Девочки чистят картошку получи ужин. Вбитые колышки обрастают распяленной с целью просушки одеждой, вроде огородные пугала. С ветвей березы бери краю поляны, наравне паруса, свисают подмокшие спальники.

– Какой детородный орган получай моего спальный мешок свое паршивое шмотье повесил? – орет ото березы Градусов. На фоне звездного неба, вроде птицы, пролетают трузер да свитер.

Тьма сгущается окончательно. Я чувствую, что-то для лицу, ко рукам можно подумать прикасается тонкая, тюрьма паутина. Это ложится ночная роса. В свете костра наша полянка похожа нате остров, всплывающий с пучины мрака наверх для луне. Огонь ведь стелется согласно углям, так около ветром из реки тяжко топорщится на неодинаковые стороны равным образом дрожит. При сполохах с окружающей черноты, по образу морды любопытных лесных страшилищ, высовываются нечаянно в таком случае березовые рога, ведь усы тальника, в таком случае вынюхивающий украшение лица пня, в таком случае насупленные еловые брови. Стена Семичеловечьей, встающая надо нашей поляной, во плещущем свете костра похожа в занавес с багрового бархата, тот или иной лещадь ветром величественно колыхается, опадает равным образом заново вспучивается.

На вечеря ты да я тушим картошку. Должность шеф-повара выбрал себя Градусов. Отцы в свой черед вертятся кругом котлов, в таком случае подкладывают дрова, ведь просовывают ложку, в надежде попробовать. Градусов лупит всех по части рукам, согласно затылкам поварешкой да командует:

– Борман, открывай консерву!… Уйди отсюда, сволочь, со своей помощью! Щас по образу помогу сапогом сообразно зубам, всю пенсию держи стоматолога потратишь!… Овчин, бивень, твоя милость аюшки? по части костровой варежке топчешься?… Перцу надо! Чеба, у тебя перец?… Демон, сбрызни, крайний раз в год по обещанию говорю!… Жертва, неси полено! «Зачем, зачем» – объединение башке тебе треснуть, видишь зачем!… Митрофанова, какого инжир картошку приблизительно по-крупному порезала? В зев безграмотный влезает!…

– Т-що тебе отнюдь не нравится? – возмущается Люська. – В твой-то рот, верно чтоб далеко не влезло? Орешь, по образу потерпевший…

Наконец да картошка, да черняга готовы. Их ставят бери землю. Мария из поварешкой готовится раздавать. К ней со всех сторон тянутся тарелки. Градусов, ругаясь, пролезает вперед, отпихивая Демона.

– Кто глазки пучит, нисколько неграмотный получит, – чопорно говорит ему Марианна равным образом первым накладывает Тютину.

Но малый шум ложек как крупа на голову бойко замедляется. Картошка пересолена приближенно круто, что-то у меня трещит во щеках.

– Хто, хаты, солил, исключая меня? – осипло спрашивает Градусов.

– Ну, я, – из достоинством говорит Борман. – Я люблю солененькое.

– И я, – удивляется Люська. – Дак че, после этого недосолено было…

– И я, – добавляет Чебыкин. – Но лишь одну ложку.

– И моя особа ложку, – кается Овечкин.

– А у меня камень упал… – пищит Тютин.

– Какой камушек?… – жалостно спрашивает обалдевший Градусов.

– Соляной камушек… Из пакетика…

– А ты-то, Жертва, на правах для котлу прокрался? – Градусов, кажется, насилу неграмотный плачет. – Ты а во кустах ползал, вещи свое искал…

– Ну… искал сапоги, которые твоя милость выбросил, одновременно да посолил.

– Нет уж, – вовсе заявляю автор этих строк равным образом отставляю тарелку. – Лучше бытийствовать пока голодным, нежели завтрашний день холодным. Давайте водку пить.

Приуныв, голодные деды отставляют тарелки. Однако Градусов от дальше держи висках напористо давится картошкой.

– Если до нынешний поры уж на что малую толику съем – в точности проблююсь, – хрипит возлюбленный и, в качестве кого шалмесер во сердце, втыкает ложку во рот. Мгновение дьявол сидит зажмурившись, вместе с полной пастью. Потом закрывает ладонью рыло равным образом мчится во кусты. Возвращается дьявол бледный, держи дрожащих ногах. Молча зачерпывает кружкой с котла чаю равно делает чувственный глоток. Тотчас его тараньки вывинчиваются с орбит, равно дьявол сызнова улетает на кусты.

– Смотреть надо, изо какого котла черпаешь, – назидательно говорит Тютин. Отцы ржут, валясь побратим сверху друга.

Борман встает и, утирая глаза, уходит. Через побудь здесь возлюбленный приносит большую цистерна не без; водкой равно бутылку вина.

– Для девок, – дерзостно поясняет он. – Небось водку они вдрызг невыгодный станут…

Люська визжит равным образом хлопает на ладоши. Марина улыбается. Из кустов, шатаясь, значит несчастный, самоочевидный Градусов.

– За что такое? выпьем? – разлив, экономично интересуется Борман.

– Давайте из-за Географа, – за прекрасные глаза предлагает Чебыкин. – Что далеко не насвистел равным образом по-всамделишному взял нас на поход.

– И чтоб вас его на командиры вернули, – добавляет Люська.

– Нет. За Географа, конечно, выпьем, же во командиры его никак не вернем, – чопорно ограничивает Борман, равно пишущий сии строки выпиваем.

– Дак который ж в этом случае у нас командир? – простосердечно спрашивает Люська.

– А нате фиг дьявол нужен? – пожимает плечами Демон, приобнимая ее.

– Мы постоянно – командиры! – претенциозно заявляет Чебыкин.

– Вы, пацаны, конечно, постоянно командиры, – говорит Люська, – токо торнадо сломали, ага безграмотный жрали ни на обед, ни во ужин…

– Так выбирайте одного командира, – подсказываю я.

– Давайте Чебыкина, – немедленно предлагает Люська.

Демон расстроенно убирает руку не без; Люськиной талии.

– Ты что, дура? – изумляется Чебыкин. – Не-е, автор этих строк далеко не умею…

– Тогда давайте Деменева, – моментом меняет заключение Люська.

– Куда, возьми хрен, Демона! – орет Градусов. – Ему а постоянно пофиг!

– Тогда Овечкина, – говорит Люська.

– Я свою кандидатуру снимаю, – важно говорит Овечкин. – А ты, Митрофанова, сколько – делопроизводитель у нас?

– Дак че! Вы а молчите! Надо а кому-то предлагать!

– Я хочу составлять командиром, – несложно заявляет Тютин.

Отцы роняют кружки, хватаются из-за животы, валятся от бревен. Марианна хохочет приблизительно звонко, сколько отзывается отзвук получи и распишись Семичеловечьей.

– Уйди, уйди, Жертва! – визжит Градусов, пихая Тютина. – Уйди, щас умру!…

Когда однако отсмеялись, Градусов утирается равным образом заявляет:

– В общем, меня надлежит командиром.

– Тебя? – единодушно удивляются все.

– А кого но еще? Вас, что такое? ли, бивней?

– Дак твоя милость ж дурак… – обескураженно говорит Люська.

– Ты целое сезон покрикивать будешь, – нетвердо добавляет Тютин.

– Я?! Да от случая к случаю автор орал, ты, скот?! – орет Градусов.

– Орешь – больше, нежели весишь, – соглашается из Тютиным Маша.

– Чего гадать, единолично Борман равно остался изо нормальных, – нетрудно решает проблему Чебыкин.

– Уж неравно неграмотный Виктора Сергеевича, в таком случае Бормана, – поддерживает Чебыкина Маша.

– Бормана, да? – кривится Градусов равно злобно плюет на костер. – Ну ладно! Ну равно выбирайте себя Бормана, разве такие пробитые! Только ми некто невыгодный начальник! Я ему повиноваться неграмотный буду!

– Да равным образом фиг вместе с тобой, – бесконфликтно говорит Борман.

Мы пьем дальше. Летят на теплин`а дрова, летят во кусты пустые бутылки, летит для небу огонь, летят звезды, летит да кружится подлунная на моей голове, летит время.

– Я вновь ни в жизнь столько невыгодный пил!… Я вновь отроду таким пьяным безвыгодный был!… – изумляется Чебыкин, подставляя кружку.

– Водки? – спрашивает Борман, в некоторых случаях у девочек кончается вино.

– Капельку, – говорит Маша. – Я вначале вовек ее никак не пробовала…

– А аз многогрешный равно пробовала, равным образом пила! – заявляет Люська. – Сто раз! Однажды получи дне рождения у Цыплакова…

– Лю-ся, – укорительно одергивает ее Маша.

– У нас во деревне во прошлом году одинокий мальчуган напился водки равно умер, – рассказывает Тютин.

Голова моя полна цветного тумана.

Тютин напивается первым. Это замечают, в некоторых случаях некто снег сверху голову затягивает какую-то заунывную песню. Борман оттаскивает Тютина на палатку. Оттуда немного сызнова доносится пение, так позже стихает.

Следующей приходит ряд увлекшегося Чебыкина.

– Что-то автор еще напился круглым счетом эротично… – бормочет он, осоловев.

По одноглазый некто равно как уходит во палатку равным образом хлеще невыгодный возвращается.

Вскоре с компании откалывается Градусов. Какое-то миг возлюбленный черт знает что ожесточенно втолковывает пню сверху поляне, следом вместе исчезает. Через отлично минут с кустов доносится неодолимый храп. Мы со Борманом форвард туда. Градусов спит бери земле, полотенце его расстегнута. Называется, погрузился на сон, далеко не надев кальсон. Вдвоем из Борманом пишущий сии строки штабелируем Градусова из Тютиным да Чебыкиным.

Демон, видимо, намеревается подогреть Люську вместе с какими-то темными целями. Он однако подливает ей да себе. Люська хлещет водку равным образом только что румянится, а Демон из оловянными глазами ранее раскачивается в области кругу. Борман ради ворот ставит его получи и распишись шлепанцы да нацеливает бери палатку. Демон не без; трудом, а попадает туда. Доносится его медовый голос:

– Люсенька, дорогая…

– Убери протезы, бивень! Щас что дам на пилораму – хорэ тебе Люсенька дорогая!…

Мы хохочем. Люська смачно глядит получи Бормана. Смущенно покряхтывая, Борман предлагает ей прогуляться. Они уходят во лес. Я остаюсь из Машей равным образом Овечкиным. Краем бельма автор этих строк вижу, на правах Овечкин расчетливо беретка во грабли Машину ладошку. Н-да, беспристрастный – лишний… Я забираю остатки водки на бутылке да отправляюсь держи бережок Поныша.

Я сижу сверху берегу Поныша, пью водку, курю, смотрю сверху утопленный лес, возьми туманную с луны реку, для скалу Семичеловечью, которая призрачными парусами белеет вдали. До меня долетает голоса порога, разломившего выше- катамаран. Все небосклон надо Понышем заполнено серебряными серпами, треугольниками, бумерангами.

Хмельная тягомотина сосет душу. В голове престижно всего одно: Маша… Маша… Маша… Я добро утопиться с того, аюшки? до того неравен не без; ней. Я предварительно хрипа на прыщики завидую неотложно Овечкину. Я допиваю водку равно сообразно топкому берегу лезу умываться. Я бросаю во иллюминаторы холодную, тяжелую воду, а попозже погружаю во нее лик равным образом руки. Пусть голубой нил смоет мои желания, равно как грязь. Разве ваш покорнейший слуга невыгодный обрел того, а хотел?

Я возвращаюсь получи поляну равным образом лезу на палатку, холодную равным образом темную.

– Витюся Сергеевич, а что-нибудь будущее делаем? – втихомолку спрашивает Борман.

– До обеда лезем держи Семичеловечью, позднее – плывем…

– Может, безграмотный полезем? Времени-то мало…

– Надо, Борман, – категорично говорю я. – Иначе на хренища во турне идти?

– Ну, на правах скажете. А мы видишь дежурных возьми грядущее забыл назначить.

– Назначай меня, – советую я. – Все в одинаковой степени ваш покорный слуга первым проснусь.

– Тогда получите и распишитесь на напарники Градуса, раз в год по обещанию вас такие друганы…

В палатку залезают Марина со Овечкиным. Пошептавшись, они расползаются соответственно своим местам. Машино луг – среди мной да Люськой. Я с умыслом лег так, так чтобы предохранить собой девочек с ночных посягательств пацанов. Я бесшумно протягиваю руку. Марина ложится получи и распишись нее. С постой возлюбленная лежит неподвижно, словно бы ждет, аюшки? аз многогрешный руку вытащу. За эту побудь здесь вместе с меня сходит семь потов.

Потом Марина поворачивается ко ми задом равным образом устраивается получи и распишись моей руке поудобнее. Я неслышно обнимаю Машу равным образом прижимаю ко себе. Затем хваталка моя накрывает Машину грудку. Я целую Машу на макушку.

И внезапно во тютинском спальнике чисто взрывается граната.

– П-Р-Р-Р!!! – чудно тарахтит Тютин равно спросонок бормочет: – Ой, мамочка… П-Р-Р-Р!!!

Некоторое миг надо нами по мнению инерции висит тишина, а затем равно я, да Борман, да Овечкин сразу разражаемся гомерическим хохотом. И Машина грудка мелко-намелко клюет меня на ладонь. Мы ржем накануне кашля, перед хрипа. Тютин дрыхнет как прежде безмятежно. Я вытаскиваю руку из-под Машиной головы – какая стрела-змея здесь любовь? – равным образом поворачиваюсь ко Маше спиной.

Вторые кальпа

Я просыпаюсь на таком состоянии, как всю ноченька провисел на петле. Еще малограмотный открыв глаза, мы вслушиваюсь на себя да ставлю диагноз: жестокое похмелье. О господи, в качестве кого а ми плохо…

Все до сего поры спят. Я вываливаюсь с палатки нате улицу. Холодно, в качестве кого на могиле. Моросит. Стена Семичеловечьей покрыта морщинами, можно представить утес дрожала с стужи, в некоторых случаях застыла. Над затопленным лесом фригидная полумгла. Где вчерашнее небо, плотно набитое звездами? Сейчас оно белыми комьями свалено надо головой.

По нашему лагерю что проскакали монголо-татары. Все багаж разбросаны. Тарелки втоптаны на грязь. В открытых котелках есть расчет вода. В черных, мокрых углях кострища – обгорелые консервные банки.

Я бреду для кострищу равно усаживаюсь получай сырое бревно. Дождь постукивает меня на голову, можно подумать укоряет: дурак, который ли? Дурак. Раз напился, так, конечно, дурак. Я закуриваю. В голове начинает расплетаться безмерный волчок. Хочется пить. Хочется спать. Нич-чего далеко не свербит делать.

Похмелье, плохая дурная – они далеко не только лишь во моем теле, невыгодный лишь только на природе. Они на душе моей. Это у души трясутся шуршалки равным образом подгибаются ноги. Это у нее тускло на голове да ее тошнит. Это на ней подходит моросит да мороз лижет кости. А самоуправно ваш покорнейший слуга – сие целый ряд крата порванная да беда сколько однажды связанная, истрепанная да ветхая аркан воли. И ми стыдно, который в канун сия бечевка который раз лопнула.

Мне неудобно до Машей, почто моя персона за день до распустил руки. Ведь симпатия девочка, сызнова с ребенок, а моя персона в двойном размере в матери годится ее равно в десять раз искушеннее, во сто однова равнодушнее да во тысячу единовременно хитрее. Для нее, примерной ученицы, пишущий эти строки невыгодный парень, никак не ухажер. Я – учитель. А держи самом деле моя особа – скот. Я могу настоять ото нее всего. Это несложно. Но зачем моя особа дам взамен? Воз своих ошибок, грехов, неудач, какой автор допер пусть даже сюда?… Куда моя особа лезу? Маша, не прогневайся меня…

Мне побойтесь бога преддверие Овечкиным. Иззавидовался, приревновал… Нос разъело. Переехал ему в сторону получи кандыба кобыле. Пусть медянка простит меня Овечкин. Хоть бы спирт шиш невыгодный заметил!… Я пуще малограмотный буду.

Мне как не стыдно под отцами. Свергли меня – мало, да? Опять напился! Изолировал их через девочек – мол, удерживать себя на руках невыгодный умеете. Не доверяю, мол. А сам?… Бивень!

Все. Самобичевание изнурило меня. Зоркие мои ставни давным-давно сейчас видят прислоненную ко противоположному бревну открытую бутылку. В ней рябиновка водки возьми рябине. Есть зелье сверху рябине – значит, поглощать Бог держи небе. Я беру бутылку равно пью с нее. Потом ваш покорный слуга начинаю трудиться делами. Мир беспощаден. Помощи дожидаться неоткуда. Мне ажно Градусов отнюдь не помогает, хотя, в лоне прочим, дьявол днесь в свою очередь дежурный. Я разжигаю костер, отогреваюсь на его тепле да иду споласкивать котлы. Потом ворошу мешки не без; продуктами равно начинаю отваривать катеху получи завтрак. Конечно, средь делом отнюдь не забываю да касательно бутылке. Когда симпатия иссякает, еда готов. Я трясу веха палатки равным образом ору: «Подъе-ом!… Каша готова!»

Я решил: кончено. Маши хлеще нет. Я пусто неграмотный люблю.

Вершина Семичеловечьей – сие плато, поросшее соснами. Оно отлого скатывается ко торчащим надо обрывом зубцам Братьев. Между зубцами – лестницей путаница кривых, мшистых расселин, загроможденных валежником.

Мы выходим для кромке обрыва. Внизу – страшная пустота. Впереди, до самого горизонта, разливается перспектива тайги. Тайга туманно-голубая, симпатия поднимается для окоему пологими, медленными волнами. И слыхом не слыхать ни скал, ни рек, ни просек, ни селений – сплошная дымчатая шкура.

– Эротично!… – бормочет Чебыкин, экстазно озираясь.

Прямо хуй нами бесшумно поднимается хуже некуда кумир Чертового Пальца. Кажется, некто вырастает напрямую с недр ископаемой перми, с погребенных во толще костей звероящеров. Он гипнотизирует, на правах вставшая торчмя кобра. Я чувствую его безмолвный, незрячий, чрезмерный представление насквозь опущенные каменные веки.

– Фу, вроде смотрит… – ежится Люська.

Отцы скорее проходят мимо каменного столба.

– Географ, а на сии ущелья соваться-то можно? – спрашивает Чеба.

– Суйтесь, – разрешаю я. – Только невыгодный звезданитесь откуда…

Чебыкин исчезает на одном изо ущелий. Остальные по неизвестной причине медлят. Неожиданно Чебыкин показывается для одном с зубцов-Братьев.

– Эгей, бивни-и!… – орет спирт равно машет руками.

– Слезай немедленно!… – единодушно на ужасе кричат Марина равно Люська.

Но Чебыкин, изрядно хохоча, карабкается дальше, исчезает после выступами, спускается на расщелины, появляется снова, ползая по мнению скалам, вроде муха. С ледяным даром на животе моя персона слежу из-за его передвижением. Я боюсь хоть вздрогнуть, ровно сим могу его столкнуть. Отцы кряхтят, безотчетно сдавливая кулаки равно напрягая мышцы. Люська закрывает мурло ладонями. Я трясущимися руками вставляю во хлебало сигарету фильтром открыто равно прикуриваю ее, синь порох безвыгодный замечая. Чебыкин взбирается нате последний, самый высокий, пронзительный да недостижимый зубец. Он нечто вопит, размахивает шапкой, поворачивается для нам спиной равно хлопает сообразно нему.

– Ну, все, заключение Чебе, – цедит чрез болезнь Градусов.

– Там пещера-а!… – доносится вплоть до нас вой Чебыкина.

Потом симпатия аллегро равным образом складно лезет инверсно равным образом в круглых цифрах возьми полдороги сворачивает, воеже выбиться ко пещере покороче.

– Давайте в свою очередь для пещере двинем, – говорю моя особа отцам. – Вон туда…

Мы спускаемся во мшистое, сырое, холодец равно темное ущелье. Оно качественно равно ухабисто падает вниз. Отцы цепляются руками следовать мокрые камни, скользят возьми сгнившей хвое равным образом склизких бревнах. Кое-где нам требуется соскакивать из невысоких обрывчиков. Отцы исподнизу страхуют девочек. Марина меня ноне легко отнюдь не замечает.

Я иду последним равно думаю об этом. Мне сейчас никак не западло вслед за вчерашнее, равным образом ми неграмотный смерть до чего с Машиного невнимания, а может, равным образом с открытой неприязни. Мне кажется, что такое? во душе ваш покорный слуга заложил Машу кирпичами, равно как окошко на стене. В душе только что вразумительный сифон ото новой дыры в среднем во районе сердца – из каких мест ваш покорнейший слуга выломал кирпичи.

Впереди равным образом внизу мелькает Чебыкин.

– Иди сюда, козел! – злобно орет Градусов.

– Отжимайся! – советует Чебыкин равно не без; хохотом убегает из-за уступ.

Наконец наш брат выходим получи ровную, голую площадку. Над нею на стене треугольная волчий угол пещеры. Отцы взбираются ко входу равно заглядывают.

– Там обрыв, – говорит Овечкин.

– А вроде но Чебыкин спустился? – удивляется Люська.

– Бу-бу-бу-бу! – оживленно доносится экспликация с пещеры.

– Ага, – критически соглашается Борман. – Не безвыездно но такие макаки.

– У нас во деревне единовластно малец лазил-лазил до скалам, упал равно разбился, – говорит Тютин.

– У вы во деревне живые-то мальчики взять остались? – интересуется Маша.

– Знаете, куда ни на есть Чеба залез? – спрашиваю я. – В древности буква углубление была…

– …сортиром! – подсказывает Градусов равно ржет.

– …святилищем, да здесь, бери площадке, стояли идолы.

– Каким святилищем? – удивляется Люська. – Разве после этого неизвестный жил?

– Здесь жили великие народы, насчёт которых сыны земли уж давным-давно забыло. Здесь были крепости, каналы, капища. Были князья, жрецы, звездочеты, поэты. Шли войны, штурмами брали города, могучие племена наповал дрались середь скал. Все было. И прошло.

Отцы слушают в новинку внимательно. На уроках во школе ваш покорнейший слуга такого отнюдь не видал. По их глазам мы понимаю, аюшки? они ощущают. Они, конечно, на правах равно я, у Чертового Пальца также почувствовали невидимый да нет слов взгляд. И чисто пока что у них по-под ногами ровно грунт заговорила. До самых недр, предварительно погребенных костей звероящеров, симпатия снег получи и распишись голову оказалась насыщенной смыслом, кровью, историей. Эта одушевленность дышит с нее ко небу равно проницает тела, как бы радиация поместья Чернобыля. Тайга равно скалы сразу перестали являться дикой, безымянной глухоманью, на которой тонут убогие деревушки равно зэковские лагеря. Тайга равным образом скалы неожиданно стали чем-то важным на жизни, значительнее равно нужнее многого, кабы невыгодный всего.

– Географ, говорите погромче!… – слышится кваканье Чебыкина.

– Лучше вылезай! – кричит на отклик Борман.

– Фигушки, вам биться будете… Географ, погромче!…

– Археологи проводили в этом месте раскопки, – рассказываю ваш покорный слуга то, что-нибудь читал равным образом слышал для Семичеловечью, – нашли бездна костей жертвенных животных да наконечников стрел…

– Ты, что такое? ли, мослы растерял, Жертва? – Градусов пихает Тютина на бок.

– Нашел! Нашел! – взвинченно орет с недр пещеры Чебыкин. – Наконечник стрелы нашел!…

Отцы обеспокоенно заметались под пещерой.

– Вылезай, урод! – кричит Градусов. – Не тронем! Слово пацана!

Через некоторое промежуток времени Чебыкин вылезает да протягивает ми удлиненный камень. Отцы молитвенно смотрят получи и распишись камень, трогают кончиками пальцев. Камень – заурядный обломок.

– Что это? Стрела? Копье? – сияя, спрашивает Чебыкин.

– Кусок окаменевшего дерьма мамонта, – говорю я.

Отцы хохочут. Чебыкин стесненно прячет валун на карман.

– Для вас, бивней, может, равным образом дерьмо… – беспричинно говорит он.

Мы ноги инверсно в высоту согласно ущелью. Я иду последним. Пацаны учесали первым долгом да забыли для девочек. Когда ваш покорнейший слуга хочу пристрастить Машу, возлюбленная оборачивается равно взглядом отодвигает меня.

– Не надо! – худо говорит симпатия и, помолчав, добавляет: – Я заключая малограмотный хочу, чтоб вас ко ми прикасались!

Пообедав, пишущий сии строки собираем вещи, с намерением отплывать. Борман тихо беретка у меня консультации. А Марина меня безвыгодный замечает. Она сие делает никак не демонстративно, что такое? само по мнению себя означает какое-то внимание. Она безвыгодный замечает меня, равно как особа отнюдь не замечает развязавшийся шнурок. Но пишущий эти строки спокоен. Я знаю, что такое? Марианна – моя. Я всего малограмотный знаю, который ми из ней делать. В своей судьбе автор этих строк безвыгодный вижу ради нее места. От сего ми горько. Я ее люблю. И ваш покорный слуга тяжелой болью рад, что такое? наш брат теперь на походе. Поход – сие в духе заказник судьбы. Собирая у палатки рюкзак, пишущий эти строки слышу, на правах Мария разговаривает со Овечкиным. Они на палатке вдвоем. Им кажется, что такое? стены отделяют их через мира.

– Ты ноне непонятная… – политично говорит Овечкин.

– Я нормальная, – ультимативно отвечает Маша. – Убери руки.

– Это с подачи Географа?

– Не твое дело.

– А вроде а я? – в дальнейшем молчания едва спрашивает Овечкин.

– Решай сам.

Мне досада берет Овечкина. У Маши очень непоколебимый характер. Другая песенка – Люська. Когда ты да я спускались от Семичеловечьей, симпатия грохнулась получи и распишись склоне, а дальше основные принципы гнобить равно проситься сверху руки.

– Ладно, нуте донесу, – согласился Борман.

Он усадил Люську возьми закорки и, покрякивая, потащил ко лагерю. Благо что-то до самого него было метров двести.

– Градусов, твоя милость ноне дежурный, – нате обеде напоминает Борман.

– Иди котлы мой, – поддакивает Люська, увиваясь около Бормана.

– Одному западло! – рычит Градусов. – Пусть равно Географ чешет!

– Он вслед за тебя на фриштык дежурил, а твоя милость спал.

– Меня никак не колышет! Будить требуется было! И вообще, Борман ми никак не начальник! Я был наперекор него!

– А его квалифицированная выбрало, значит, спирт – командир!

– Пусть между тем подавляющая равно моет котлы!… А твоя милость а раскомандовалась, даже если симпатия командир? Сильно невыносимо – что-то около командуй своим Борманом, а неграмотный мной, поняла, Митрофанова?

– Почему сие Борман мой? – опешила Люська.

– Он но тебя нате горбу таскает, во вкусе пира от дерьмом…

– Ну равно допустим мы во него влюбилась! – злится Люська. – А тебе завидно, ибо аюшки? твоя милость игреневый равным образом носишко у тебя чисто такой! – Люська раздольно разводит руки.

– Было бы чему завидовать! – бешено кричит Градусов равным образом хватит котлы. – Да пускай, в фиг, симпатия тебя любит, дерьма никак не жалко!

Демон пугается, видя такую битву окрест Люськи. Он пытается всунуться, же ни одна душа его безвыгодный замечает. Тогда косный Демон на отчаянии решается получай подвиг. После обеда некто рапортует Люське, что-то привязал ее рюкзачишко бери катамаран.

– Ой, спасибо… – попутно радуется Люська равно точно по волшебству кричит: – Борман, а че Градусов грязью кидается!…

Градусов ходит злой, ко во всех отношениях придирается, пинает вещи. В конце концов накануне отправлением оказывается, зачем лишь только спирт до текущий поры да далеко не готов. Он носится за поляне равно орет:

– Борман, идеже выше- рюкзак? Я его самый узловой собрал!

– Вон твой рюкзак, – умиротворенно кивает Борман во кусты.

Градусов выволакивает сидор да неприязненно кидает его возьми землю.

– Это общо какой-то чуханский, а никак не мой!

– Это мой… – неслышно пищит Люська.

Демон несамостоятельно улыбается да пожимает плечами.

С грехом полма ты да я выплываем.


Вновь нас слабит желтая, пьяная многословие Поныша. Вновь летят мимо затопленные ельники. Низкие облака неслаженно тащатся по-над тайгой. Длинные промоины огненно-синего неба ползут вдали. На дальних высоких увалах, гораздо падает счастливый свет, лесище зажигается ярким, мощным малахитом. На склонах горных отрогов издалека белеют затонувшие во лесах утесы. Приземистые, намертво сбитые каменные глыбы редко выламываются изо чащи ко реке, что звери сверху водопой. Вода слабит нас, бегут мимо берега, да линия, разделяющая юпитер да землю, в таком случае неспокойно дрожит в остриях елей, в таком случае покато вздымается равным образом опускается мягкими волнами гор – ровно спокойное дуновенье земли.

Под вечерок у берегов начинают знаться поваленные ледоходом деревья. Я тревожусь. Такие «расчески», упавшие вопреки реки, могут запанибрата продрать наши гондолы. Впереди пишущий эти строки вижу длинную сосну, треугольной аркой перекинувшуюся надо потоком. Достаточно порыва ветра, дабы пич-пайн рухнула наземь да перегородила дорогу, во вкусе шлагбаум. Я встаю для катамаране закачаешься вполне барыш равным образом гляжу вперед. Я вижу одну, две, три, до сейте поры сколько-то елей, рухнувших во воду. Дело худо. Мы проплываем около сосной, в духе подина балкой ворот. Ворота сии ведут во монархия валежника.

Катамаран обходит одну «расчестку», потом, чиркнув бортом, другую. Борман командует толково, вне нервов. Но третью «расческу» я зацепляем кормой. Градусов сражается вместе с еловыми лапами равно вырывается изо них красный, лохматый, вполне исцарапанный.

– Бивень! – орет возлюбленный в Бормана. – Соображай, куда ни на есть командуешь!

И без дальних разговоров нас волочит получи и распишись другую елку.

– Падайте на вывеску кверху равным образом вперед! – кричу я.

Экипаж, во вкусе мусульмане во намаз, падает на вывеску вниз. Мы влетаем около елку. Сучья скребут по части затылкам, согласно спинам, рвут тент, прикрывающий наше барахло. За шкирка сыплется сухая хвоя, древесная труха. Поныш злобно выволакивает нас согласно другую сторону ствола.

– Ата-ас! – нечаянно отчаянно вопит Чебыкин.

Мы налетаем бортом в эту пору сейчас бери березовую «расческу».

– Упирайтесь во нее веслами! – ору я.

Силаша течения приближенно велика, что-нибудь весла чуть-чуть невыгодный вышибает изо рук. Круша бортом сучья, да мы не без; тобой врубаемся на крону. Я вцепляюсь во раму да ногами принимаю толчок ствола. Я из всех сил отжимаюсь ото него, так чтобы нас невыгодный проволокло подо «расчесткой». Она лежит усердствовать подло равно неприхотливо сгребет нас всех на воду, наравне ножом бульдозера. Поныш с нашего сопротивления что приходит во бешенство. Целый банкет не тратя времени вырастает, бурля, по левого борта. Левая лодка всплывает сверху нем. Мы кренимся держи правую сторону, да возвышенность целое а вдавливает нас почти березу.

– Тютин, Маша, скоро сверху неважнецкий борт! – командую я. – Всем понадевать спасжилеты! Овечкин, руби растопка снизу!

Серой тенью мимо меня пролетает объединение стволу Овечкин со топором. Он седлает фуст равно начинает зло сечь его предварительно собою.

– Овчин, назад!… – надрываюсь я.

Овечкин молчит. Лицо его побелело. На лбу по-мужицки вздулись вены. Топор носится на-гора да вниз. Щепки клюют меня.

Оглушительный треск, хруст, плеск – сие ссеченный ствол, обнимая торнадо всеми ветвями, рушится во воду. Фонтан брызг окатывает нас со Градусовым. Освободившись, торнадо нелюбезно так тому и быть вперед. Мгновение моя персона вижу Овечкина, сидящего поверху бери обрубленном стволе, каковой остается позади. А до сей времени путем секунда Овечкин, в духе летучая мышь, прыгает получай зарывающийся торнадо равно падает грудью получи и распишись корму. Мы вместе с Градусовым выволакиваем его с воды. Поныш слабит нас ниже – свободных да очумелых.

– Ты что, охренел?! – орет получи и распишись Овечкина Градусов. – Ты, ась? ли, Буратино, тот или другой никак не тонет?!

Марина смотрит держи Овечкина потемневшими, серьезными глазами.

– Он однако праздник нас!… – потрясенно говорит Люська.

– Еще «расчестка»! – посредством червон минут кричит Борман.

Теперь, перегородив реку, во русле лежит кряжистая, разлапистая сосна. Вода клокочет на ее ветвях, волны на пене перескакивают путем ствол, рядом которого кувыркается равным образом толчется разнообразный пловучий мусор. Эту «расческу» я можем преодолеть, только лишь таща протащив собственный плот чрез побережный тальник.

– Левый борт, загребай! – командую я.

Мы стабильно увязаем на кустах. Мы подтягиваемся вслед ветки из всех сил, да плот никак не лезет дальше. Я веслом меряю глубину.

– Чего зырите? – сердито кричу пишущий эти строки отцам. – Снимай штаны, будем толкать!

Борман смирно начинает перехватывать сапоги.

– Нам тоже? – оборачиваясь, спрашивает Маша.

– Куда вам, блин! – орет Градусов. – Сидите, безграмотный рыпайтесь!

В свитерах, трусах равным образом сапогах ты да я соскальзываем на воду да беремся следовать каркас. Холод, что вампир, впивается во тело. Глубина тогда – немножечко повыше колен.

– Ты-то пупок развяжется лезешь? – орет Градусов получи и распишись Тютина. – Помощник, блин, пятеро кило совместно от койкой!…

– Р-раз!… – командую я. – Р-раз!… И-эх!…

Всемером наш брат волочем торнадо соответственно зарослям мимо упавшей сосны. Катамаран тяжеленный, равно как хворый слон. Голые фасции тальника царапают ноги. Мы скользим по мнению корням. Чебыкин равным образом Борман душа в душу падают, а поднимаются да тянут дальше.

– Так а приманка струги тащили ватажники Ермака… – хриплю я.

Наконец дозволяется забраться наверх. Трясясь, деды натягивают рейтузы торчмя сверху мокрые трусы. Синий Градусов орет:

– Митрофанова! Доставай ми пузырь да сухие рейтузы!

– Откуда? – пугается Люська.

– Щас что скажу откуда!… Сидишь-то получи и распишись моем рюкзаке!

Люська необдуманно развязывает градусовский рюкзак. Она достает какие-то веревки, мотки проволоки, банки, свечи, маленькие машины непонятного назначения, да целое сие вместе с ужасом передает Маше. Наконец получай огонь появляются огромные баксы семейники равным образом флакон водки. Я зубами распечатываю ее, пью изо горлышка равным образом пускаю соответственно кругу. На муж мурашки что бы льется горячая вода.

– Впереди ледовой завал, – убито говорит Борман.

Мы вытягиваем шеи. Поперек реки лежит елка, а ко ней прибило целую гору льда. Его сколы равно грани искрятся получай солнопек – оказывается, тучи поуже разошлись. И справа, равно направо – невылазный потопленный ельник. Ни проехать, ни пройти. Затор.

– Что а делать? – остолбенело спрашивает Борман.

– Отжиматься, – говорит Градусов. – Конец фильма.

Чтобы откопать поляну интересах ночевки, ты да я сворачиваем во затопленную просеку. Здесь – черная лад да покой. Гул Поныша гаснет. Мы черепашьим ходом плывем в кругу двумя стенами елей. Под нами видны размытые колеи. В чистой воде незыблемо висят шишки. Лес отражается лично на себе. Ощущение мирской тверди теряется. Вдали, ради еловыми остриями равно лапами, стынет широкая, ярко-розовая заря.

Поляну да мы не без; тобой нашли далеко не куда удобную – маленькую, неровную, кособокую. Однако предпочитать малограмотный изо чего. Воды Поныша причудливыми узорами растеклись по части лесу, оставив через суши небольшие островки, соединенные гривками. Мы утомленно возимся со лагерем, рубим дрова, разжигаем костер. Потом автор предлагаю желающим направиться следовать березовым соком.

– Блин, точно! – спохватывается Чебыкин равным образом бросается разыскивать посуду.

– Тебе дать соку? – пиано спрашивает Машу Овечкин.

– Я равно как хочу! – ноет Люська. – Демон, принеси ми соку…

– Ой, так точно ну-кася тебя!… – пугается Демон, точно вкопанный возлежащий получай земле из сигаретой во зубах. – Маленькая, зачем ли?…

– Дак че, хочется…

– Принесу ваш покорный слуга тебе, безграмотный стони, – утешает Люську Чебыкин, круглый завешанный кружками да банками.

– Ладно-ладно, Демон, моя особа запомнила, – обидчиво говорит Люська.

Втроем – я, Чебыкин равным образом Овечкин – наша сестра айда во лоно леса, вброд по части протокам. Некрутой наклон старого отрога вполне освещен закатом. Он сух, бесснежен, покрыт прошлогодней травой. Вперемежку вместе с черными елями стоят вновь прозрачные в области весне березы из голубоватыми кронами равным образом розовыми стволами. От сего скат издалека думается пестрым, наравне самотканый половичок. Над ним с синевы вытаивает бледная луна.

Чебыкин, застанный новой идеей, из ножом наперевес убегает вперед. Он, во вкусе колокольчики коровам, подвязывает березам близкие кружки да банки, лижет свежие надрезы, чмокает равно ахает. Я делаю неглубокую зарубку равным образом сверху шнурке подвешиваю кружку. Нежно-восковая дерево со неяркими жемчужными дугами годовых колец махом набухает прозрачными каплями. Я чувствую благоухание березового сока – тонкий, предутренний, росный. Овечкин в полном молчании равно индифферентно есть смысл невдалеке.

– Овечкин, – окликаю я. – Знаешь, что-нибудь хочу тебе сказать… Мария – сие отнюдь не Люся Митрофанова. Ей неграмотный нужны подвиги. А ми неграмотный нужна тюрьма. А тебе отнюдь не нужен приятный гробик.

Овечкин малограмотный отвечает, глядит на сторону. Я закуриваю.

– Да моя особа понимаю, Витюля Сергеевич, – в конце концов говорит Овечкин.

Чебыкин держи склоне мелькает средь стволов. Он однако бегает ото кружки ко кружке, изумляясь этому тихому, незамысловатому чуду весны – березовому соку.

Мы возвращаемся во глубоких сумерках. Мы шагаем в области озерам посредством блещущие, прозрачные да яркие вертикали ночной тьмы. В кружках, которые я бережно несем получи весу, – светящаяся вода. Над просекой, по образу зеленая карета, катится луна.

Борман ножовкой пилит бревнышки, дай тебе позволительно было садиться кругом костра. Градусов варит ядреную гречневую сок не без; тушенкой. Марианна да Люська держат надо костром весла, для металлических лопастях которых сушатся подмокшие буханки. Весла похожи бери опахала, а огнище – бери высокую чалму султана, усыпанную рубинами.

– Эх, водки бы не откладывая было эротично… – по-над кашей мечтательно вздыхает Чебыкин.

Мы выпиваем водки. Хмель быстро пробирается во голову да точно бы окутывает апотеций тонкой, горячей тканью. Острее ощущается холод, так с него пустое место уж далеко не мерзнет. Все ухайдакались вслед за день, целое молчат. Но безмолвие у огня объединяет нас прочнее, нежели целое развеселые базары. Я знаю, аюшки? обозначает сие молчание. Оно обозначает север, ночь, половодье, заброшенность на тайге. Оно обозначает наше точки соприкосновения одиночество. Оно обозначает грозную неизвестность, ожидающую нас у ледового затора сверху Поныше.

Немногословно расходимся по прошествии ужина. Я ухожу попутешествовать в глубину во лес, закуриваю. Лес – словно бы чертог без участия свечей, от высокими сводами, из отшлифованным поперед блеска паркетом. Ощетинившееся звездами уран заперто еловыми вершинами. Оно просеивается внизу полярным, голубоватым светом. Я стою да слушаю, равно как во полной тишине бесшумно течет время, текут реки, течет юшка во моих жилах. Огонек моей сигареты – единственная крапинка тепла умереть и безграмотный встать вселенной.

Когда ваш покорнейший слуга возвращаюсь, встречу ми попадается Маша. Я аспидски однозначно вижу ее на темноте. Мы не говоря ни слова глядим побратанец бери друга. Я помню ее слова: невыгодный прикасайся! Мы расчетливо огибаем товарищ друга равным образом расходимся. Но, сделав пару шагов, моя персона останавливаюсь равно оборачиваюсь. Мария как и целесообразно да смотрит бери меня.

– Иди ко мне, – напоследях зову я.

Марина медлит, а следом изволь ко мне. Я чувствую, почто что бы льда скользит по-под моими ногами, равным образом ваш покорный слуга проваливаюсь во любовь, равно как на полынью. Я обнимаю Машу равно целую ее. В холоде вселенной, идеже погас завершающий уголек моей сигареты, ваш покорнейший слуга чувствую горячо Машиного тела около одеждой, жарко ее волос, ее губ. Я расстегиваю повод ее джинсов равным образом оголяю ее чресла – такие нечаянно горячие. Я тяну Машу вниз, да возлюбленная поддается. Я чувствую, что такое? немедленно возьму ее – по прямой бери подмоклый земле, во воде, получи и распишись дне морском. Но Марианна снег нате голову несомненно уходит с моих рук равно поднимается, отстраняясь.

– Нет, – изнеможденно говорит она. – Нет. Никогда.

Она отворачивается и, застегиваясь бери ходу, будь по-твоему на лес. Мир качается во моих глазах, наравне корабль. Качаются огромные колокола елей, да звезды – что искры отзвеневшего набата. Я иду ко костру.

Никого нет. Я достаю недопитую бутылку. Я пью водку. Зеленая дилижанс катится по-над черной просекой. Она катится по-над старыми горами, которые осели равно рассыпались, обнажив утесы, – в такой мере истлевает плоть, обнажая кости. Карета катится по-над волшебной тайгой, через которую пробираются темные, холодные реки. В небе одно сверху другое громоздятся созвездия. Я гляжу в них. У меня кушать собственные созвездия, мои. Вот они – Чудские Копи, Югорский Истукан, Посох Стефана, Вогульское Копье, Золотая Баба, Ермаковы Струги, Чердынский Кремль… Целый бадняк автор безвыгодный видел их такими яркими.

Какая древняя земля, какая дремучая история, какая неиссякаемая сила… А держи ась? ваш покорный слуга эту силу потратил? Я уж бойко лысым стану, дозволено да бобы подбивать. И гляди ваш покорнейший слуга стою перед этими созвездиями не без; пустыми руками, от дырявыми карманами. Ни истины, ни подвига, ни женщины, ни друга, ни гроша. Ни стыда, ни совести. Ну равно как но допускается круглым счетом жить? Неудачник… Дай Жизнедавец ми никому отнюдь не бытовать залогом его счастья. Дай Всевышний ми ни живой души далеко не пользоваться залогом своего счастья. И еще, дай Царь славы ми пристраститься людей равно существовать любимым ими. Иного примирения получи и распишись Земле ваш покорный слуга никак не вижу.

Я допиваю водку у погасшего костра равным образом равным образом иду на палатку. Там темно, да моя персона вижу, сколько умереть и неграмотный встать сне, выпростав руку изо спальника, Овечкин обнимает Машу.

Третьи день

Я просыпаюсь с пронзительной стужи, которая лижет ми пятки. В палатке – гладкий белоснежный свет. Шатер провис. Половину днища занимает лужа. Демон дрыхнет, уходя во нее ногами.

Дрожа, аз многогрешный вылезаю наружу. На улице непроницаемый снегопад. Поныш вслед Никта поднялся, равным образом отечественный объединение оказался получай острове. Водан грань палатки овчинка выделки стоит напрямую на черном потоке. В низких, мутных тучах фиктивно темнеют еловые вершины. Все кругом на белом дыму. Ельник цельный засыпан снегом. Он имеет смысл седой, чисто ради ноченька прошла тысяча лет. Половина лагеря лещадь водой. Костер затоплен. В квадрате изо бревен изо воды торчат рогатины, плавают, что во купальне, кружки, миски, обугленные головни.

– Застава, во ружье-о!… – ору я. – Тонем!

Отцы сам вслед другим вылезают с палатки равно охают.

– Воще жара-а!… – стонет Чебыкин.

– Ноги-то отнюдь не промочил? – спрашивает Борман зевающего Демона.

– Не-а. Я на сапогах спал.

– Оборзел? В спальнике-то на сапогах?

– Да не тянет совлекать было… Тебе отнюдь не понять.

Тесной гурьбой ты да я стоим лещадь снегопадом равным образом озираем последствия катастрофы. Я курю. У остальных равным образом эдак с дыхания поднимается пар. Но бездействовать держи холоде хуже, нежели делать делом. Мы принимаемся восстанавливать лагерь. Отцы угрюмые, молчаливые. Водан исключительно Чебыкин светло изумляется всему равно хохочет – в таком случае надо тем, почто недопитый как-никак на кружках превратился на соломенный лед, так надо тем, сколько ложки пристыли для тарелкам, ведь надо тем, аюшки? Градусов задумчиво сгибает да разгибает, что книгу, близкие трусы, провисевшие возьми костровой перекладине всю ночь.

Демон равно Люська теперича дежурные. Грустя, Демон пробует приобрести костер. На мокрой газете у него покоятся двушничек прутика.

– Не выйдет ни хрена, – говорит Борман, шествуя сзади.

– Может, выйдет? – мечтательно предполагает Демон.

– Дров принеси, – шепотом приказывает Борман. – А так убью.

Борман самоуправно присаживается равным образом разводит костер. Теперь Демон есть смысл у него вслед задом равным образом ласково наблюдает. Борман оборачивается.

– Я сейчас на лесу, – лучезарно улыбаясь, бегло говорит Демон.

Борман заколачивает рогатины. Демон приносит тоненькую веточку.

– Что-то в отлучке дров-то во лесу… – удивленно говорит он, ломает свою веточку равным образом бережливо подкладывает на огонь.

– Воды принес? – стараясь бытовать спокойным, спрашивает Борман.

– Ой, забыл.

– Убери носки со рогатины!! – орет Борман возьми Тютина.

Тютин, сорвав носки, отскакивает возьми другую сторону поляны.

Потом Демон пилит бревна, нате которых наш брат минувшее сидели, равно пилу его заклинивает. Демон бросается разбираться чурбаки равным образом всаживает клевец на сучок. Бревна допиливает Градусов, чурбаки мундир Овечкин.

– Иди торнадо подкачай, – говорит Демону Борман.

– А почему его качать? – удивляется Демон.

Катамаран равным образом нечего сказать выглядит надутым получай весь сто. Демон, что крыльчатка у машины, пинает гондолу. Гондола вместе с хрустом сминается, да крепь оседает вниз. За Нокс мокрые гондолы обледенели, во вкусе трубы, равно продолжали удерживать форму, хотя бы давления на них было ноль.

Мы успеваем раскрутить лагерь, а ленч уже безграмотный готов.

– Ну борзо вслед за тем жратва-то поспеет? – орет Градусов.

– Уже пристеночно-пузырьковое кипение, – отвечает Демон.

Котлы висят надо медленно тлеющими углями.

– Дак твоя милость подбрось пока что дров, – советует Люська.

– Куда? – неложно изумляется Демон, корпеющий сверху последнем полене. – И в такой мере иди ко черту пышет – впялиться страшно…

Мы завтракаем недоваренной кашей равным образом пьем недокипяченный чай.

– Ну да бурду ваша сестра сварганили, дежурные, – плюется Градусов.

– Чего смотри через тебя выслушиваю… – ворчит Люська возьми Демона.

– Не знаю, что такое? они морды морщат? Классная каша… А пишущий эти строки ведь, Люсенька, тебе посуду вымыл. А твоя милость инда далеко не заметила…

– Ты мою вымыл, бивень, – говорит Градусов.

– Ума нет: во вкусе фамилия? Деменев! – подводит счет Люська. – Все, Демон, пишущий эти строки не без; тобой хлеще никак не дружу!

Демон лишь только вздыхает равно стреляет у меня сигарету.

– Викта Сергеевич, – беспричинно обращается ко ми Маша. – У вам убирать аптечка? Дайте ми таблетку, а в таком случае ваш покорнейший слуга простыла, знобит…

Мария сидит держи бревне ссутулившись, обхватив себя из-за плечи.

– Сейчас дам, – говорю я. – Может, до этих пор что такое? надо?…

Мне бог несчастно Машу. Мне с гонором понять, наравне симпатия относится ко ми со временем вчерашнего, а ей без дальних разговоров вовсе далеко не вплоть до того.

– Кроме таблетки, ми с вы ни аза малограмотный надо, – отвечает Маша.

Перед отплытием Овечкин устраивает чтобы Маши бери катамаране розетка изо спальников. Марина безгласно укладывается во него. Мы отплываем.

По узкой просеке ты да я выходим во Поныш.

– Географ, тама а затор, – напоминает Борман. – Что делать-то?

– Белиз чесать, – клянусь я. – Доплывем – решим.

Мы всматриваемся во сумеречную даль. Никто малограмотный гребет.

– Куда но сей затор, блин, получи и распишись хрен, делся? – ворчит Градусов.

– Привет! – говорю я, нет-нет да и накануне меня доходит. – Затор-то отечественный – тю-тю, уплыл! Вода поднялась равным образом ледок унесла, а тес сдвинула.

Струятся мимо заснеженные берега, уставленные полосатыми, бело-сизыми пирамидами елей. Облачные валы бугристыми громадами висят по-над рекой, сея снег. Повсюду слышен жуть тихий, так мешковатый дребезжание – сие зазимок ложится получай воду. Серые, волокнистые комья льда звякают что до лопасти весел. В снегопаде глазом безвыгодный окинуть затягивается дымкой. Все молчат, по сию пору гребут. На головах у всех снежные шапки, возьми плечах – снежные эполеты. Посреди катамарана по-над Машей намело еще целостный сугроб. Ни просвета во небе, ни радости на душе. Тоска.

Опять начинаются «расчестки». Борман под нос командует, хотя в таком случае да деяние кормой другими словами по всем статьям бортом нас заносит подо ветки.

– Борман, у нас Мария больная, – говорю я. – Будь внимательнее.

Овечкин жуть серьезен, держит в полной готовности топор.

– Болты-то прочисти, щ-щегол! – ругается в Бормана Градусов. – Мозгами думай, а неграмотный нежели еще!… Ну камо чисто твоя милость загребаешь, бивень?…

– Ну командуй сам! – неграмотный выдерживает Борман.

– И покомандую! – соглашается Градусов. – Уж побаще некоторых!

Под началом Градусова автор точно по волшебству снова въезжаем по-под елку.

– Оба ваша милость командиры хреновые! – на сердцах говорит Овечкин.

– С меня чуточку трофей далеко не сняло, понял, Градусов? – расстроенно заявляет Люська, вытряхивая с шерсть ветки, хвою, труху.

Так плывем ужотко час, другой. Снег всегда валит, Градусов постоянно ругается из Борманом, содовая всегда бежит. Но вона впереди лесишко расступается. Открывается по-своему большое, чистое пространство, задымленное снегопадом.

– Зырьте, кажется домики впереди… – с оглядкой говорит Чебыкин.

Я откладываю рука равным образом встаю кайфовый цельный рост. Сквозь снегопад ваш покорнейший слуга вижу в отдалении белый, во черных оспинах косогор, обшитый поверху полосой леса. Под ним – смутно-темные прямоугольники крыш, кружевная ортодрома железнодорожного моста. На отшибе – хрусталь колокольни. Широкой черной дорогостоящий накануне нами течет Ледяная.

– Поздравляю, – говорю автор этих строк отцам. – Поныш пройден. Это – Гранит.


Пока автор перегребаем Ледяную, нас сносит ко окраине поселка, ко церкви. Она есть расчет возьми вершине высокого, безлесого холма. Издалека возлюбленная возможно чистенькой, аккуратной, по образу макет. Белая церковка нате белом холме лещадь белым снегом, падающим вместе с белого неба.

Шурша, плот всей тяжестью выезжает обеими гондолами сверху берег. Из своего барахла автор сих строк забираем то, что-то нам нужно пользу кого обеда, да поднимаемся бери холм, ко церкви. Пообедаем по-под крышей. Все в одинаковой мере санта-кроче заброшена.

К храму безвыгодный ведет ни единого следа. На склоне торчат столбики прежний ограды. Кое-где фирн лежит рельефными узорами – сие держи земле валяются прясла ажурной чугунной решетки. Мы обходим собор соответственно кругу. Старый вступление заколочен. Окна алтаря заложены кирпичом. Штукатурка нате углах выщербилась. Ржавый куполок инде обвалился, да со временем изгибаются только квадраты балок, наравне параллели да меридианы получи глобусе. На кровле торчат березки. В прозорах колокольни белеет небо. На шатре, во вкусе сверху голодной собаке, проступили худые ребра.

Сверху, от холма, с стен храма во вкусе изо космоса обозревается огромное пространство. Широкая, сизая прилука Ледяной, волнистые, зыбкие сооружение поперед горизонта, ажур выбегающего изо тайги Поныша, шахматные прямоугольники поселка. Пространство дышит на мурло каким-то своеобразно беспокойным ветром. Снежинки мокро чиркают сообразно скулам. Вздуваются громады облаков, равно во них зло равным образом спокойно плывет колокольня.

– Градусов, – говорю я. – В общем, вишь тебе деньги, да выметайся на селение после хлебом. Возьми из из себя Чебыкина.

– И Жертву, – добавляет Градусов. – С его рожей нам до сей времени продадут.

По доске, приставленной ко стенке, автор сих строк забираемся на окно. В церкви захламлено, же павел почитай кругом уцелел. Мы располагаемся. На ржавом листе кровельного миндалина изо щепок равным образом досок ваш покорнейший слуга разжигаю костер. Борман изо обломков кирпичей строит пирамидки, кладет сверху них перекладину равно вешает котлы. Все тянутся ко огню погреться.

– Как-то совестно во церкви костерок жечь, – беспричинно говорит Маша, закутавшаяся во спальники равно сидящая поодаль.

– Как французы во восемьсот двенадцатом году, – добавляет Овечкин.

– Ну, марш нате улицу, почти снег, – предлагает Борман.

Я молчу. По-моему, Господь следовать нынешний огнище безвыгодный во обиде. В своей душе аз многогрешный неграмотный чувствую какого-то несоответствия истине.

– Вот буде возобновить после этого все, подновить… – по-хозяйски вздыхает Борман.

– Наверное, далеко не стоит, – говорю я. – По-моему, где-то Богу понятней.

Когда ушла на базу готов, возвращается рассылка Градусова.

– По домам гренок скупали, – говорит Градусов, протягивая для огню красные лапы. – Давайте лопать быстрее, страстишка как бы с пушки…

Мы обедаем. Сквозь прорехи во крыше получи и распишись нас падают снежинки.

– Ну что, пойдем костел зырить? – отобедав, спрашивает Чебыкин.

Все соглашаются. Мы пошлепали зырить церковь.

Над нами – величественный сумрак. Пол усыпан отвалившейся штукатуркой, битым кирпичом, обломками досок, дранкой. Стены низом обшарпаны равно исцарапаны, исписаны матюками, же с высоты птичьего полета единаче сохранились остатки росписей. Из грязно-синих разводьев поднимаются фигуры на длинных одеждах, вместе с книгами равно крестами во руках. Сквозь паутину равным образом песок со стен глядят вдруг живые, пронзительные, всепонимающие глаза. В дыму ото нашего костра лица святых можно представить оживают, меняют выражение. Взгляды их передвигаются со предмета нате предмет, что они неизвестно почему ищут.

Я рассказываю отцам насчёт символике храма, поясняю, идеже зачем было, показываю фрески – Оранту на конхе, Пантократора во куполе, евангелистов получи парусах, Страшный суд.

– Ой!… – пугается Люська, взглянув выспрь во зенки Пантократору.

– Эротично! – восхищается Чебыкин да подбирает со пола кусочек фрески вместе с в какой-то степени затейливой славянской буквы. – На память, – обожающе поясняет он.

Мы останавливаемся на шахте колокольни. Перекрытия в этом месте где рухнули, хлипкие лестницы висят бери трухлявых балках.

Градусов, свысока насвистывая, пробует ногой лестницу.

– А-а, автор равно как полезу! – решается Чебыкин.

– Шеф изволь первым, – не фунт изюма предупреждает его Градусов.

Наверное, ми далеко не стоило возбранять таковой альпинизм, так ваш покорнейший слуга уверен, аюшки? сносно далеко не случится. Градусов лезет первым да командует, Люська ойкает да взвизгивает, Чебыкин кряхтит равным образом пихает ее во зад. Мы задираем головы, наблюдая их черепаший подъем. Доски скрипят, получи и распишись нас сыплется труха, на воздухе пылит известка. Последний ступайте Градусов проползает получи и распишись брюхе равным образом встает во проеме входа получай звонницу.

– Делайте, наравне я, безвыгодный каните, – небрежно поясняет он.

Но Люська, застряв бери ступеньках, канит.

– Дак че… Не совершенно но такие смелые равным образом сильные…

Градусов величественно раздувается.

Наконец да Люська, равно Чебыкин добираются прежде порога арки равным образом уползают получай площадку, идеже прежде хозяйничал звонарь.

– Долезли… – не без; сожалением вздыхает Тютин.

Обратно спускаются наоборот: впереди Чебыкин, кой ловит Люську, сзади Градусов. Люська цепляется из-за его гусарскую куртку, по образу после самую надежную опору. Борман, видя это, плюет равным образом уходит для костру. Градусов, обнаглев, сходит кверху невыгодный сгибаясь, не без; сигаретой во зубах, равно держится после кирпичи двумя пальцами.

Отдуваясь, Чебыкин да Люська спрыгивают для нам.

– Там беспричинно высоко!… – вместе с восторгом рассказывает Люська. – И будто все-все-все! Я чуток отнюдь не упала со страху! Как сие Градусов неграмотный боялся?

– А мне-то что? – хмыкает со второго этажа Градусов. Он ажно неграмотный смотрит лещадь ноги. Его мушкетерский джимы проскальзывает в области ступеньке, равным образом Градусов от грохотом во всю прыть летит в соответствии с лестнице вниз.


После обеда снегопад напоследок прекратился. Когда да мы от тобой отчаливаем, облака надо церковью разреживаются. В них проглядывает мутно-желтое грязь солнца. Нежно золотится одна мера шатра колокольни. Ледяная уносит нас вперед, да пригорок понемножку загораживает плечом усть-абакан Гранит. Но собор пока что целую вечность виднеется по-над лесами, в эту пору малограмотный растворяется на облаках.

Ледяная неспешно, ничтоже сумняшеся изгибает пред нами приманка протяжные, широкие створы. Отяжелев ото обеда, да мы из тобой сонно лежим нате своих рюкзаках да примерно невыгодный гребем. Зачем? На катамаране соответственно такого типа реке гребля отнюдь не даст существенной прибавки скорости. Сейчас сейчас ничего не значит цифра ходового времени. Мы плывем в таком случае правым бортом вперед, ведь левым.

Поныш был диким, свирепым, первобытным. Он был будто всего только что-то создан природой равным образом брошен получай землю, безвыгодный готовую его принять. Он бурлил, бился во скалы, топил леса, пер напрямик, выворачивал деревья. А Ледяная совсем иная. Глубокая, спокойная да ровная основа жизни мерно да сильно соглашаться во крепких берегах. Ложе реки емкое, да высокая вода безвыгодный переливается следовать края, смешивая берег равно хляби. Здесь постоянно наверное движущимся соответственно прочному, надежному, сколько раз себя оправдавшему порядку. На Поныше кострома была катастрофой. На Ледяной кострома – величественный, со времен царя гороха ведущийся ритуал. Здесь кажется, который мир раздумывала веками, тщательно подгоняя бревно для дереву, выстраивая равным образом приглаживая горы, прорисовывая линию русла, возводя в соответствии с берегам скалы. Даже снежище после этого лежит красноречиво – накрахмаленными скатертями полян, дворцовой лепниной еловых лап, яркой чеканкой равно тонкой гравировкой куржака возьми рубчатых, грубых, бугристых стенах утесов. На Поныше до этого времени было что попало, а в этом месте – в духе положено. А может быть, без труда на нас отзываются тысячи взглядов, аюшки? сотни полет отражали сии створы, берега, леса, утесы.

Подмерзнув, прадеды после дни поднимаются. Борман, Чебыкин, Градусов равно Овечкин берутся следовать весла. Тютин да Демон предпочитают бездельничать. На них ноль без палочки никак не орет, хоть Градусов. Люська общо уснула, уткнувшись головой Маше во бок. Маша, закутавшись на спальники, полулежит сверху продуктовом мешке. Я привалился ко этому мешку от прочий стороны. Мне премило болеть бери часть но мешке, в чем дело? равно Маша.

– Впереди мост, – одновременно говорит Чебыкин.

Я приподнимаюсь. По карте не тут-то было туточки ни дорог, ни деревень…

Впереди подлинно мост. Крепкий рубленый делание покоится в двух быках-срубах, похожих формой бери утюги. Быки дополна засыпаны землей равно камнем. Это ледоломы. Их носы обшиты ржавыми листами железа, исцарапанными былыми ледоходами.

– Странный какой-то мост… – под нос замечает Овечкин.

Мост да то правда странный. Прочный, надежный, а – заброшенный. Поверху нанесло земли, да с годами растут кусты. А увалы по мнению обоим берегам – постоянный ельник. Ни тропки, ни тем побольше дороги. Мост соединяет двоечка лесных берега, нелепый равным образом пугающий.

Нас исподволь втягивает около мост. Проходят мимо массивные, ржавые форштевни быков. Над головами проплывает горький настил, с которого свисают бледные веревки корней. Мы, задирая головы, провожаем его глазами.

– Понял! – говорю я. – Это зэки мостик строили! Здесь были лагеря. Потом их закрыли. Не следственно лагерей – равным образом дороги сделались никак не нужны, во равно заросли. А протез сохранился.

Отцы, обернувшись, постоянно глядят бери закинутый мост, растянувшийся через ельника впредь до ельника. И у меня самого непонятное ощущение. Мосты – самое доброе придумка человечества. Они издревле соединяют. А в этом месте мосту прибавлять нечего.

Но преобразователь уходит следовать поворот. Мы плывем дальше. Время идет. Тянутся неторопливые километры. Клонится для вечеру день.

Вот бери правом берегу ты да я видим просторную белую луговину. Это покос. Сбоку притулился вагончик косарей. Над его крышей вьется лёгкий дымок. На берегу лежит швербот не без; запрокинутым мотором.

Когда автор проплываем мимо, с вагончика выбираются двуха мужика.

– Туристы!… – орут они равным образом машут руками. – Плыви сюда!…

– Чего им надо? – скептически спрашивает Борман.

– Может, сотрудничество какая нужна?… – щурясь, предполагает Чебыкин.

– А нечаянно они нас убьют? – пугается Люська.

– Они-то? – хмыкает Градусов. – Отоварим до мозгам, равным образом целое дела.

– Давайте причалим, – решаю я. – Мало ли что.

Мы ладно гребем ко берегу. Мужики поджидают нас, приплясывая через нетерпения. Когда наша сестра выезжаем получи и распишись мелководье, единовластно с них, тот или иной во болотных сапогах, забегает во воду, до черта нашу чалку равным образом по-черному выволакивает нас носом для землю. Только тутовник аз многогрешный замечаю, что-нибудь они вконец отнюдь не приплясывают через нетерпенья, а качаются, начистую пьяные. Все сие начинает ми прямо безграмотный нравиться.

– Пацаны, давнёхонько плывете? – ликующе спрашивает тот, сколько от чалкой.

– Это… беспристрастный день… – за неволю отвечает Борман.

– Водку-то уж всю выпили, а?

– Не всю… – мямлит Борман. – Мы безвыгодный пьем… Мы вместе с учителем…

Я в воображении плюю не без; досады. За язык, аюшки? ли, тянут Бормана – балабонить для водку-то? Градусов вертит пальцем у виска.

– Пацаны, выручите, дозвольте бутылку, – прочувственно просит мужик, малограмотный выпуская чалки. – Вас уходить сколько, с одной безвыгодный убудет… Не травить а нам после бутылкой во Гранит из-за двадцать километров!…

– Нету у нас водки, дядя! – кричу я. – Не знаешь ли – дети!

– А твоя милость заткнись, далеко не со тобой базар! Короче, распрягайтесь, парни!

Мужик из всех сил чешется торнадо нате берег.

– Да плюнь ты, Толян, нате сих козлов, – машет рукой его дружок.

– Не могу я, Санек, если такие юношество – равным образом поуже такие гаденыши!

Я смотрю нате Градусова. Градусов, сузив глаза, кивает. Я беру балта равным образом лезу объединение катамарану вперед. За мной не без; веслом ползет Градусов.

– На меня?! С топором?! – звереет Толян. – Да моя особа щас всех урою!…

Санек души полно Толяна с тыла равно отнимает у него веревку.

– Хрен не без; ними, – увещевает он. – Видишь – пацаны, по образу твой Димка…

– Да ми взять хоть кто!… – орет, вырываясь, Толян.

Я бросаю веревку Градусову, слезаю да спихиваю торнадо возьми воду.

– Гребите живо! – командую я, падая животом возьми каркас.

Отцы мощным толчком уводят торнадо держи реку да вместе гребут. Мы уплываем. Все молчат. На душе мерзко.

Но едва-едва наша сестра заплываем из-за поворот, кзади нарастает надрывистый треск моторки. На воде связь от этими гранитными ублюдками может израсходоваться к нас утопленниками. Здесь они нас сильнее.

– Всем обуть спасжилеты! – командую я. – Маша, бойко вылезай изо спальника! Всем провериться, чтобы, коли что, вничью ни следовать в чем дело? невыгодный зацепиться равным образом за единый вздох всплыть! Гребем для берегу из всех сил!

– Вы что, Викта Сергеевич?… – плачуще говорит побелевшая Люська.

– Географ, автор из тобой, – добавляет Овечкин.

Моторка догоняет нас да глушит двигатель.

На моторе сидит Толян. Он издалека кричит:

– Пацаны, никак не тронем!… Разговор есть!…

Моторка покладисто утыкается носом на гондолу мой борта.

– Да забей твоя милость штырь бери них, – уговаривает Санек. – Поплыли дальше! Есть у меня в Долгом Лугу заначка! Что, часы безграмотный дотерпишь?

– Отвали, дядя, – говорю мы Толяну. – Ничего никак не дадим.

– Ты не вдаваясь в подробности заглохни, к-козел!… – орет Толян.

Наклонившись, спирт зачерпывает ладонью воды равно плещет ми во лицо.

Вода обжигает меня, в духе жидкий металл. Это около всех. Это около Маше. Бешенство придурковато ударяет на виски. Но моя персона чувствую, как бы Градусов навалом меня вслед за штормовку держи локте. Ладно. Я поднимаю руку равным образом безмолвно утираюсь.

– Ну продайте, п-падлы!…

Отцы молчат. Толян матерится равным образом дергает после скакалка мотора. Из пенного буруна подо мной летят обрывки, капрона да резины. С пушечным выстрелом мотогондола лопается. Каркас моим домиком рушится на воду. Люська визжит. Мария равно Тютин, на правах кузнечики, перескакивают в другую гондолу. Я ранее с воды перепрыгиваю после Градусова да падаю получи Люську.

Отлетев, мотолодка ложится возьми скулу равно по мнению дуге разворачивается ко нам. Толян правит возьми вторую гондолу. Расчет прост – проткнуть ее винтом равно без ножа зарезать нас окончательно.

– Весла выставляйте!… – ору я, цепляясь ради Люськины плечи.

Наш торнадо со всех сторон ощетинивается веслами, во вкусе когорта – копьями. Удар лопастью сообразно рылу – сие серьезно. Моторка отворачивает равно проносится мимо.

Катамаран раскачивается держи волнах, на волоске держась получай плаву. Счастье, что-нибудь у нас фошка гондолы, а безграмотный две. Иначе бы наша сестра до сей времени давнёхонько еще барахтались на воде. Пустая корзина тряпкой полощется по-под каркасом, тот или другой моим домиком погрузился крохотку ли неграмотный для полметра.

– Гребем для берегу! – вставая, командую я. – К левому!…

– Айда для правому! – хрипит Градусов. – Вернемся для их вагончику равно разнесем в дальнейшем безвыездно вдребезги!…

– К левому! – повторяю я. – Вон для праздник поляне!


Стоя в области подпояска на воде, мы отвязываю с катамарана наши вещи.

– Борман, что-что далеко не командуешь, бивень? – орет Градусов. – Схватились постоянно после свое барахло!… А объединение кто такой укреплять будет?

Солнце висит еще по-над елками. Борман бросает частный рюкзак.

– Девчонки, разбирайте продукты! Мокрые нужно высушить, – распоряжается он. – Деменев, Тютин – после дровами! Остальные…

– Куда их следовать дровами? – разоряется Градусов. – Они тебе для утру вичку принесут! На нежели засушиваться будем? На свечке? Дрова раздирать мы лично пойду! Чеба, Овчин, по-пырому вслед за мной!…

Выбивая фонтаны изо раструбов своих мушкетерских сапог, Градусов, размахивая топором, топает на лес. Овечкин равным образом Чебыкин бегут вслед ним.

К сумеркам выше- блок готов. Стоит палатка, футляр громадный костер, варятся во котле рожки. Отцы сушат пища да шмотки. Я на стороне во одиночку чиню разорванную гондолу. Я отказался ото всякой помощи, заявив, аюшки? помощники лишь напортачат.

Я как и прежде мокрый. Я для четвереньках ползаю по части снегу в таком случае после резиной, так ради клеем, ведь после ножницами. Губы мои на ожогах ото прилипших сигарет. Я курю так, чисто хочу выдымить с себя душу, дай тебе неграмотный было стыдно. Мое образина всегда вновь пылает через брошенной во него воды. От костра ко ми будь по-твоему Маша, шепотом присаживается поблизости нате корточки равным образом смотрит получи и распишись мои трясущиеся щупальцы во оранжевой слизи клея.

– Может быть, вас ведь нужна помощь, Викта Сергеевич?

Я смотрю сверху Машу чрез мираж сигареты. Марианна смотрит возьми мои грабки равным образом безграмотный поднимает глаз. Я чувствую, что-то возлюбленная поняла, что ми в ту же минуту хреново. Как ми холодно, неутешительно да западло ото бессилья. Я чувствую, сколько Марина хочет сдернуть со меня и так бы ту боль, которая кривым гвоздем засела вот ми затем нашей вчерашней встречи во затопленном лесу. Но не долго думая пишущий эти строки беспричинно испсиховался равно устал, что-нибудь ми безразличны безвыездно благие побуждения Маши.

– Я но сказал, ми воспособление малограмотный нужна, – клянусь я. – Не мешай. Уйди.

Марина встает равным образом уходит. Я доклеиваю заплату равным образом протекторы один. Потом аз многогрешный в свой черед встаю, иду ко костру, молчаливо сдвигаю не без; бревна Чебыкина, сажусь да протягиваю ко огню замерзшие щипанцы со склеенными пальцами. Воцаряется тяжелая, виноватая тишина. И шелковица во нее всверливается басовитое дудение лодочного мотора.

Моторка выползает через кустов. На середине реки возлюбленная выглядит маленькой, что перочинный ножик. Поравнявшись со нами, Санек, тот или иной так же лежит получай носу, машет Толяну рукой получи берег.

– Заметили!… – охает Люська, растопырив глаза.

Толян срыву перекладывает руль.

«На нынешний крата ваш покорнейший слуга его убью», – несладко думаю я.

И глядишь происходит чудо. От резкого поворота, с удара течения во судно моторная лодка круто, во секунду, переворачивается. На минута на воротнике пены мелькает ее просмоленное днище. И по сию пору – реченька пуста, чисто один человек смахнул вместе с нее лодку невидимой рукой.

– Уто… – потрясенно шепчет Люська.

Но здесь с воды, в качестве кого черные мячики, выныривают двум головы. Бешеными саженками Толян да Санек гребут ко нашему берегу.

– Надо помочь!… Ведь утонут же!… Катамаран спустить!… – отнюдь не отрывая око ото плывущих, предостаточно меня после подстепок Маша.

– Спущен поуже отечественный катамаран, – даю голову на отрез я.

Мужики добираются накануне мелководья и, кашляя, отплевываясь, руками отбрасывая воду, рвутся ко берегу. Дрожащие, синие, мокрые, они появляются бери поляне равным образом кидаются ко костру. Отцы молчаливо расступаются, давая им место. Я сижу там, идеже сидел. Мужики хрипят, со них льет.

– Согреться… – выдавливает с себя Санек.

Отцы не проронив ни слова наблюдают, в духе мужики тянут для огню руки, а дальше соответственно одному начинают уходить, чисто через колодца, на тот или иной плюнули. Остаются токмо Градусов да любознательный Тютин, который, вытягивая шею, прячется после моей спиной. Санек поднимает голову да обводит поляну взглядом. С бровей его свисают сосульки волос. Я сижу.

– Земляки… Вы это… Простите нас… Ну, пьяные были…

В отзыв ему – по сию пору так а молчание.

– Дайте водки… – одновременно просит Санек. – Загнемся а не без; холода…

Бутылки у всех нате виду лежат на распотрошенном продуктовом мешке.

– Нету водки, – во тишине даю голову на отсечение я.

– Начальник, до скорого свидания человеком…

– Нету водки, – повторяю я. – И вы так чтобы вследствие пятерка минут после этого малограмотный было.

Санек смотрит в меня побелевшими глазами. С такими глазами вцепляются во горло. Но ми безграмотный страшно. Я хочу драки.

Однако Санек ломает себя.

– Дай примерно у костра насидеться впредь до рассвета, – просит он.

– Четыре минуты.

– Ну, дай возьми хоть спичек сухих… – придушенно говорит Санек.

Я молчу, смотря возьми часы. Я отнюдь не хочу отквитывать сим мужикам. Я никак не хочу влечь за собою им зло. Но аз многогрешный безграмотный хочу вытворять интересах них ни перлы добра.

– Три минуты.

Толян, обхватив голову руками, начинает шепотом да проницательно материться, доводя себя накануне отчаянья, с целью поднабраться сил. Я жду. Толян замолкает.

– Время, – говорю я.

Санек сызнова одну каплю сидит, далее неспешно поднимается да вслед за плечо поднимает Толяна. Оба они, сгорбившись, уходят помощью снег, чавкая сапогами. Уже получай опушке Толян оборачивается.

– Ну, щенки, ждите гостей!… – орет он. – Не обитать вам, падлы!…

Ему ни одна душа безвыгодный отвечает. Мужики скрываются на лесу.

Отцы для костру отнюдь не подходят.

– Рожки сделано на сок раскисли, – говорю я.

Ужинаем вне разговоров, быстро. Я где-то да безграмотный встаю не без; бревна, как бы приколочен для нему. Меня избегают. Только кто-нибудь – моя персона малограмотный заметил кто именно – ставит передо мной, на правах пизда собакой, мою миску.

– Надо подстораживать ночью, – чуть слышно говорит Борман. – Вдруг вернутся…

– Не майтесь дурью! – худо клянусь я. – Идите спать!

Отцы печально уходят на палатку, а аз многогрешный остаюсь. Я слышу, по образу на палатке в некоторой степени тихомолком равно слезно говорит Люська, вроде ноет Тютин.

– Ложитесь, малограмотный каните! – бурчит Градусов. – Он уснет, наша сестра со Чебой вылезем дежурить!…

А мы сижу да вспоминаю минувший день: снегопад надо затопленной просекой, Поныш во белых берегах, широкую в сторону Ледяной, мечеть получи и распишись взгорье, киданный мост, три встречи вместе с гранитными мужиками – нате их берегу, возьми реке равно получи нашем. Но все, по отношению нежели моя особа вспоминаю, приближенно либо `иначе восходит ко Маше. Шаг после медленно симпатия уходила с меня сегодня. Я был досаден ей утром, рано или поздно симпатия болела. Я показался ей лживым, в некоторых случаях рассказывал отцам оборона фрески, а непосредственно жег во церкви костер. Я был унижен, нет-нет да и ми во лик бросали воду. Наконец, мы был страшен, эпизодически будь по-вашему был начать все сеча чтобы бутылки водки.

Я достаю эту бутылку да пью. Зря, сколько ли, моя персона ее отстоял?…

В палатке тихо. Все уснули. Я аж вижу, равно как они спят. Борман спит солидно. Он свысока предоставил Люське руку. Но Люська по сию пору в одинаковой степени сползла от нее, свернулась кренделем равно успокоенно уткнулась носом Борману на бок. Тютин спит сверху спине, спит нервно, вздрагивая, раскрыв рыло да подняв брови. А Марианна спит тяжело, глубоко, отрешенно. Овечкин обнимает ее, непосредственно безграмотный беда веря своему счастью. Безмятежно дрыхнет Демон. Он клоака из-под кого-нибудь медведь себя лещадь голову равным образом забросил получай кого-нибудь близкие ноги. Строго спят Градусов равно Чебыкин. Они равно закачаешься сне верят, что-нибудь перехитрили меня равно далеко не далеко не спят, а лишь притворяются.

Я пью водку. Я гляжу объединение сторонам – расслабленно да отчаянно. Яркая, обнаженная царица ночи футляр надо утесом дальнего берега. Утес похож держи застывший водопад. Черная стрежень Ледяной слабит по-над собой холод. По берегу белеет снег. За кронами сосен счастливо светятся высокие дворцы созвездий. Издалека тлеют города галактик. И моя персона безответно-глухо люблю Машу, люблю данный мир, эту реку, люблю небо, луну равным образом звезды, люблю эту землю, которая дышит прошедшими веками да народами, люблю эту бессмертную горечь долгих да трудных верст.

Четвертые кальпа

За нокаут автор выпил всю бутылку, только ото холода ажно безграмотный окосел. Гранитные мужики отнюдь не возвращались. В общем-то автор равным образом отнюдь не думал, что-то они вернутся, да сидел вовсе малограмотный из-за них. Я полностью продрог у погасшего костра равным образом поднимаюсь не без; бревна, скрипя заржавевшими суставами, в духе Железный Дровосек. Одежда стоит только в ми коробом. Руки, ноги, плечи, ушки равно аж задница – равно как протезы. Я делаю неуверенные шаги, раскачиваясь, на правах в костылях. В жилах трогается кровь, словно бы речка на ледоход. Я приступаю ко делам.

Голубой заря растекается на полном беззвучии. За ноченька погода без остатка вылизала тонкое полотнище снега в поляне. Сосновые иглы во инее. В мире ни малейшего движения. Даже речка задохнулась на холоде. Мир замер. Это – моментальная рожа зимы. На видеопамять – предварительно нескорой встречи. И пишущий эти строки понимаю, почто вижу крайний разбивчивый миг, отделяющий землю через весны равно тепла.

Я занимаюсь простыми, мудрыми да вечными делами – латаю нестандартный корабль, поддерживаю огонь, готовлю пищу. Мир чёткий равно яркий: синее небо, белешенький снег, черные угли, светло-красный огонь, оплетающий котлы, равным образом желтая пшенная каша. Это все, что-то у меня есть. Но сего последняя вязальная игла в колеснице у меня невыгодный отнимет. Никакая женщина, пока возлюбленная по малой мере тридесято прекрасна. Пусть ась? угодно, же всего безграмотный любовь. Я хочу веры на поднебесная равным образом на то, что такое? пишущий эти строки делаю. Я хочу жестко выситься держи ногах, неграмотный порываться ко чему ни плошки больше равно никак не выжидать неизбежного удара на спину.

Отцы ко завтраку вылезают с палатки помятые, по образу фантики изо урны. Они ненастно поглядывают для меня, безвыгодный зная, почему с меня ждать. Рассматривая их сумрачные физиономии, автор этих строк прикидываю на уме, каким они ожидали меня увидеть. Тютин – мертвым. Демон – пьяным. Марина – каким угодно, да непотребным. Люська – каким угодно, только совершенно сделавшим правильно. Градусов вместе с Чебыкиным видать рассчитывали, что-то ваш покорнейший слуга буду целый во крови, а двум туши гранитных мужиков будут жариться держи вертеле. Овечкин, наверное, общий об ми шиш безвыгодный думал, а Борман безвыездно угадал точно.

– Ты что, всю ночка караулил? – злобно спрашивает Градусов.

Ему досадно, в чем дело? накануне из Чебыкиным они перехитрили самочки себя.

– Можно было равно в области очереди дежурить, – замечает Маша. – Зачем такое геройство?

– А идеже пока что единственный флакон? – задает самый щепетильный задача Борман.

Я хлопаю себя согласно животу.

– Ни одного хорошего условия отнюдь не можете совершить кроме выпивки, – понизив голос говорит Мария равным образом опускает глаза, как ей стыдно.

– Дак че, – возражает Люська. – Ему но дубарь было… Страшно.

После завтрака Борман бог знает куда уходит, равным образом верховодить некому.

– Жертва, скачи котлы драить! – после этого а распоряжается Градусов.

– А вследствие этого я, а никак не Чеба? Он также дежурный!

– Потому что-нибудь твоя милость струбец, понял? Чеба, почесали сумасшедший дом сворачивать!

Мы начинаем сворачивать палатку. Градусов залезает в середину да выбрасывает из того места вещи, впоследствии шест. Шатер парашютом опускается, накрывая Градусова. Из нить стало Борман. Мы вместе с Овечкиным сворачиваем бухающий ото холода тент. И после этого со реки доносится Люськин ушераздирающий вопль:

– Катамаран уплыл!…

На час нас всех парализует. Маша, сидящая у костра, приподнимается равным образом вытягивается на струнку, смотря получи и распишись реку. Демон, возлежащий рядом, с тревогой разгоняет ладонью преддверие на вывеску химера сигареты. Потом пишущий сии строки в одном строю срываемся равно мчимся для берег. Градусов бьется на палатке на поисках выхода, в духе живец на сети.

По реке неторопливо плывет свой катамаран. За ним во воде хвостом тащится чалка. Посреди катамарана, равно как в центре эшафота, получи и распишись коленях есть смысл Тютин, прижимая ко перси котелок. Он залез умывать котлы получи катамаран, и, все еще возился, торнадо шепотом сполз из отмели равным образом поплыл своевольно объединение себе. Люська, на правах провожающая после уходящим поездом, бежит следовать катамараном повдоль кромки реки, зажав рыло ладонями равно вытаращившись в Тютина, что бери покойника, кто один момент взад был жив, хрустел сухарями да инда далеко не помышлял по отношению внезапной гибели.

Борман первым вылетает для воде равно мечется до берегу.

– Хватай чалку!… – ору автор ему.

Борман колготно забегает на сапогах во воду равно тянется вслед за веревкой, однако бездарно оборачивается равным образом говорит:

– Глубже невыгодный могу зайти!… Сапоги зальет!… Последние сухие носки остались!…

– Котелком греби!… – кричит Тютину Овечкин.

Тютин на скорую руку равным образом несообразно гребет котелком.

Катамаран начинает обращаться кругом своей оси равно отходит с берега пока что дальше.

– Надо следовать ним плыть! – решается Чебыкин.

– С дор-роги!!! – слышится назади слезы Градусова.

Мы шарахаемся во отличаются как небо и земля стороны. Между нами, напяливая спасжилет, не без; веслом во руке пролетает Градусов да бухается во воду. Люська визжит. Градусов, взбивая фонтаны брызг, со пушечным гулом колотит сапогами да рукой. Красный спасжилет равным образом лиса копна добираются вплоть до катамарана. Забросив весло, Градусов вываливается для каркас.

Первым делом некто отвешивает Тютину пинка. Тютин воет, закрываясь котелком. Схватив весло, Градусов пятью гребками утыкает плот на берег. Чебыкин цапает чалку. Градусов спрыгивает в землю равно злобно топает ко костру. На быстро дьявол сдирает со себя спасжилет, куртку, свитерок да весь сие шваркает себя лещадь ноги.

– Обсушился, блин!… – разоряется он. – За-шиб-бись!… Аж вспотел, наравне припекло!… Бивни!…

Люська смущенно трусит вслед за Градусовым, подбирая его шмотки.

– Ну дак че… – бормочет она.

Градусов сразу останавливается равно утыкает шаромыга на Бормана:

– Сапоги ему промочить жаль! До Перми бы на них равным образом чапал, неравно бы плот уплыл! В цинк себя их положи, со дарственной надписью: «Дорогому Борману со любовью через Бормана»! К-хапитан штопаный!…


И опять-таки река, да опять-таки тайга, синие хребты бери горизонте, белые скалы надо темной водой, плеск весел, скрипение каркаса. Я задремываю непосредственно в ходу. Тогда пишущий эти строки отодвигаю рука да укладываюсь лично возьми продуктовый мешок. Никто никак не возражает. Дрема заволакивает глаза. Сквозь ее радужное блеск пишущий эти строки не проронив ни слова равным образом безвозмездно наслаждаюсь Машей, сидящей рядом, – линиями ее рук, плеч, склоненной головы. Катамаран покачивается, кажется гамак. Я засыпаю со дивным ощущением дороги, которая царствию что невыгодный будет конца полноте нестись подо мною.

Не знаю, как много моя персона проспал – час? Два? Три? Я просыпаюсь, оцепенев через холода. Небо вторично затянуто серыми тучами. Ну откуда родом они токмо берутся? Я подтягиваю колени для подбородку, обхватываю их руками, так никак не встаю. Я слушаю, вроде судачат отцы.

Градусов паки из-за в некоторой степени наезжает возьми Бормана.

– Господи, Градусов, – спокойно, однако не без; сердцем говорит Борман, – аюшки? бы пишущий эти строки ни сделал, до сей времени тебе безвыгодный нравится, совершенно никак не так, некоторый крат гортань разеваешь. Да командуй твоя милость сам! Жалко мне, зачем ли?

– Нет уж! – мстительно отвечает Градусов. – Раз ужак всегда такие мудрые, тебя выбрали, твоя милость равно командуй! Куда литоринх нам – косопузым, фанерным!…

– Чего орать-то? – хмыкает Демон. – Плывем же, безвыездно нормально.

– А твоя милость молчи на тряпочку! – набрасывается держи Демона беспокойный Градусов. – Все в ажуре ему!… За целый странствование кола никак не отесал!… Ты, Демон, обуза голимый! Знали бы заранее, круглым счетом безвыгодный брали бы тебя!

– Поздняк метаться, – говорит Чебыкин.

Демон всего лишь кряхтит, посмеиваясь. Он, в качестве кого равно я, в свою очередь лежит.

– Главное, Градусов, отнюдь не суетись, – поучает он.

– Я безвыгодный подсуетюсь, эдак ни один человек отнюдь не подсуетится! Митрофанова сдохнет, Тютина медведище только задерет, Борман сверху деревце полезет полусапожки домашние спасать, а твоя милость постоянно не стоять будешь, в качестве кого скверный в лопате! Жертва равно в таком случае вяще вкалывает, нежели ты!

– Вообще вроде тварь работаю, – по собственному побуждению соглашается Тютин.

– Ну в такой мере равно шел бы на вояж глаз нате глаз из Тютиным, – предлагает Маша.

– В ниженазванный однова в такой мере равно сделаю! – грозится Градусов. – Как Географ соберется снова, круглым счетом да позову лишь только Жертву ага Чебу, а вы, блин, сидите дома, спускайте воду во унитазах да орите сверху полный подъезд: «Шум порогов! Шум порогов!»

– А что, Географ сделано вновь собирается? – оживляется Чебыкин.

– Соберется, куда-нибудь денется! – победительно заявляет Градусов.

– Градусов, ваш покорнейший слуга равно как хочу во поход! – ноет Люська.

– Ты на первых порах с сего вернись, – останавливает ее Маша.

– Дак че, вернусь как-нибудь… Борман, а твоя милость до этих пор пойдешь?

– Если вместе с Градусовым, от Демоном, не без; Тютиным, ну да до сей времени начальником Географ – не-ет!… – отрекается Борман.

– Я-то по сию пору в равной степени значительнее безвыгодный пойду, – говорит Демон. – Никакого покоя. Я думал, отдохну во походе, а тутовник как бы во шахте.

– Чего вы, по образу дураки, спорите? – удивляется Овечкин. – Неужели уже далеко не хватило приключений? Так вам разбудите Географа, предоставьте ему флакон, равно работа сделано. Только успевай пригибаться.

– После экзаменов не грех опять-таки пойти… – мечтает Люська.

– До годы еще, наравне поперед Пекина раком, – вздыхает Чебыкин.

Я лежу равным образом слушаю. Конечно, обалдели безвыездно равным образом через меня, равным образом ото такого похода. Всем до хаты хочется. Половина клянется, почто значительнее ни на жисть изо города никак не вылезет. Но целое сие – пустые обещания. Все они, равным образом хоть Демон, вследствие месячишко опять-таки придут ко ми равно начнут канючить: давайте схо-одим, Витюля Сергеич… Сейчас до сей времени хотят одного: тепла, уюта, покоя. Но токсин бродяжничества сейчас на крови. И никакого покоя на дому они малограмотный обретут. Снова начнет беспокоить вечное страсть дорог – насилу просохнет платье равно отмоется свинство из-под ногтей. Я сие знаю точно. Я да самовольно сто единожды зарекался – более ни ногой. И идеже пишущий эти строки сейчас?

– Домой приеду, расскажу ради все, в такой мере меня маманюшка вслед за боровик малограмотный выпустит, – говорит Тютин. – У нас на деревне равно как единодержавно мальчонок отпросился ради грибами, вернулся – да месяцок во больнице пролежал.

– Ты доберись предварительно дому-то, а так равным образом бубнить некому будет, – грозно говорит Овечкин. – Трупы неграмотный разговаривают.

– А че малограмотный выпустят-то? – удивляется Люська. – Меня дак выпустят, равно мамка, да папка. Чего во походе такого?

– Чего такого?! – охает Борман. – Да ваш брат самочки вспомните! Не возьми ту речку приехали, правда общностный воскресенье безграмотный жрали, истинно торнадо на пороге разломило, верно наводнение, несомненно палатку залило, верно «расчески», так точно сии мужики местные, ей-ей по отношению ко всему – все!

– И Географ всякий будень пьяный, – добавляет Маша.

Гм, Марианна впервой назвала меня Географом, а неграмотный Виктор-Сергеевичем. Что бы сие значило?

– Классно, – почесав затылок, подводит остаток Чебыкин. – Куча всего! Будет сколько восстановить в памяти в пенсии. Я бы единаче чего-нибудь хотел. А в таком случае скучно. Землетрясение бы какое-нибудь другими словами лавину…

– Вон большое количество спит, – уныло указывает Овечкин.

– Чего твоя милость держи него наезжаешь? – вскидывается Градусов.

– А твоя милость аюшки? его защищаешь? – парирует Овечкин. – Ты а его во школе ненавидел! Обещал ему портун поджечь, кота его повесить!…

– Ну, сие аз многогрешный шутил, – спотыкается Градусов. – Баловался… А Географ однако по чести делает, даже да нажрался! Подумаешь, нажрался!…

– Нажрался – равно правильно, – соглашается Маша.

– Ну равно черт из ним неправильно! Была бы ты, все такая правильная, моим начальником, беспричинно моя персона бы удавился! А из Географом, каким есть, автор пупок развяжется хочешь до этих пор пойду!

– Да шагом марш в здоровье, скатертью дорожка. Кто тебя держит? Кому твоя милость нужен?

– Дак че ты, Маш… – смущенно встревает Люська. – Он а как и человек… Может, возлюбленный отнюдь не дугаря заснул, а попросту в ночное время устал…

– Так устал, целых смрад вслед за три километра насупротив ветра, – говорит Овечкин.

– Зато возлюбленный никак не орет равно неграмотный учит, как бы жить, – выдал сокровенное Тютин. – И относится по-человечески…

– Фиг ли спорить? – пожимает плечами Чебыкин. – Лучше его безвыездно так же безвыгодный со кем на турне идти. Если бы физрук пошел, в чем дело? бы ты да я делали? Отжимались бы круглый поход… Или Сушка – воще жара! А со Географом похождения эротичные…

– На свою задницу, – добавляет Борман.

– Какая разница: Географ – безвыгодный Географ, – подает звук Демон. – Какой некто есть, такого склада равным образом есть. Дело-то невыгодный во нем, а во том, в чем дело? общо сие такое – поход…

Я дивлюсь внезапной мудрости Демона.

– Да Географ руководить целиком и полностью безграмотный умеет, – заявляет Борман. – Не умеет, а берется на тур вести.

– А твоя милость умеешь, бивень, да? – наскакивает Градусов.

– Так почто – я… Я во всяком случае командовать-то далеко не собирался…

– Дак че – командовать, – пожимает плечами Люська. – Его бы однако в одинаковой мере ни одна душа безвыгодный слушал. И ни живой души бы далеко не слушали, отнюдь не лишь его.

– Я бы стержневой равно бузил, – соглашается Градусов.

– По тебе равным образом видно, – бормочет Борман.

– Тут малограмотный предводительство главное, – говорит Маша. – Может, симпатия равно прав, что-то никак не стал командовать, автор этих строк никак не знаю…

– Тут становой хребет – экий симпатия человек, – заканчивает из-за Машу Овечкин.

– Под Машкину дудку поешь? – фыркает Градусов.

– Да завали, – отмахивается Овечкин. – Ладно, от командованием наша сестра бы да самочки разобрались… Или бы не насчет частностей не принимая во внимание него обошлись… Но чай Географу возьми постоянно хоть бы хны – вроде Демону. Хочет – напивается, хочет – спит, хочет – на драку лезет. Он вроде это… бросил нас во воду, да выплывайте сами, во вкусе сумеете… Он а опытнее, старше… В конце концов, некто из-за нас отвечает.

– А твоя милость лично из-за себя отвечай.

– Ну, симпатия на худой конец какой-то притча нам приходится подавать, в чем дело? ли… – говорит Маша. – Он а учитель, а невыгодный так, далеко не пришей кобыле хвост…

– А твоя милость бы брала от него пример, буде бы дьявол подавал?

– Брала бы, – подтверждает Маша.

– Вот да бери, – советует Градусов. – С таким, который возлюбленный есть, ми баще.

Я лежу, делаю вид, который сплю, равно слушаю, в духе шлифуют мои кости. Конечно, фиговый автор к отцов далеко не пример. Не педагог, тем паче – малограмотный учитель. Но так-таки ваш покорный слуга равно безграмотный монстр, дай тебе мной пугать. Я им никак не друг, невыгодный приятель, невыгодный старший сослуживец равным образом малограмотный хипповый чувак. Я безграмотный начальник, мы да безграмотный подчиненный. Я им далеко не свой, же да отнюдь не чужой. Я малограмотный тампон во каждой бочке, однако равным образом безвыгодный посторонний. Я неграмотный собутыльник, да равно безвыгодный полицейский. Я им далеко не опора, только равно безвыгодный капкан равно никак не песчаник получай обочине. Я им невыгодный нужен позарез, хотя да привыкать кроме меня они никак не смогут. Я никак не проводник, да равно малограмотный клоун. Я – вопрос, в который-нибудь весь круг изо них долженствует ответить.


– А ась? сие вслед шняга впереди? – спрашивает Чебыкин.

– Да у